Забавно, как наша жизнь иногда может балансировать на этих рельсах, на самом краю темной неизвестности. Как легко с него свалиться.

– В любом случае ему четырнадцать. Достаточно взрослый, чтобы узнать, как устроен мир.
– Боже, помоги этому бедолаге, – бормочет Куп.

– Из меня выйдет отличный старший брат. Обучу его всем вещам, которым взрослые не хотят обучать своих детей.
– Подвергать опасности детей – это преступление, Эван. – Мак ухмыляется мне. – Если копы увидят, как ты, спотыкаясь, выходишь из «Конюшни» с десятилетним ребенком, то окажешься в тюрьме.

– Я записался в программу «Старшие братья».
– О боже, нет, – стонет Куп. – Ты же понимаешь, что не сможешь просто отвести его в бар на четыре часа?

– Все еще работаешь в доме престарелых?
– Нет, – отвечаю я на их приставания. – Мне нельзя туда возвращаться с тех пор, как наша сумасшедшая зверюга съела птицу одного старика.
– Подожди, как? – Мак со звоном роняет вилку на тарелку. – Что за чушь?
– Ну, это, скорее, преувеличение, – смягчаюсь я. – Я почти уверен, что бо́льшая часть птички осталась целой, когда Дейзи ее выплюнула.

Лучший подарок, который мы делаем сами себе, – это уважение наших потребностей, потому что никто другой этого не сделает.

Ведь все остальное не важно, когда она со мной. Ничего не важно. Джен для меня все, и даже больше.

– Поверь, нет такого вероятного исхода, – я делаю жест между нами, – где мы не были бы вместе, Фред. Ни в какой параллельной вселенной. Я могу сказать тебе это наверняка.

Ничто не сравнится с чувством предвкушения и страстного желания, возникающего от прикосновения к человеку, которого тебе не терпится поцеловать, к тому, от кого рвутся нервы и на кончиках пальцев танцуют языки пламени.

У всех есть прошлое. Поступки, за которые, будь это в нашей власти, нас бы не судили. Как человек может измениться к лучшему, если не давать ему такой возможности?

У каждого свой опыт за плечами.

Нет ничего, что могло бы вытеснить мысли о Женевьеве из моей головы. Она забралась мне в душу, поселилась в моем сердце, и я не в силах вырвать ее оттуда, не разорвав себя на куски.

Перемены – это выбор, который мы делаем каждый день, тысячу раз на дню.

Скромность – для парней, которые не трахаются.

Только мертвецы тоскуют по прошлому. И впавшие в уныние люди.

Боль учит нас, что такое удовольствие. Иначе как мы поймем, в чем разница?

– Итак, мы вчетвером собираемся вытащить этого парня из бара. Потом он передает мне свои ключи и говорит: «Ты поведешь, синяя тачка». Я нажимаю кнопку на брелоке, и мне подмигивает кроссовер Maserati. И я такой – это, мать вашу, нереально. Это ж тачка за сто тысяч баксов. Я почти уверен, что где-то в туалете бара наступил в мочу, но ладно, чувак, как скажешь.
– Просто скажи, что его почки все еще при нем, – говорю я с улыбкой.
– Да-да. Мы не разрубали на части ни его самого, ни машину.

Все наши потаенные желания сбываются по ночам. При полной луне мы лишь скрытые образы самих себя, разоблаченные серебристым светом.

Шейн реально испытывает мою любовь к нему и желание оставить его в живых. У меня четверо других братьев. Не то чтобы я буду скучать, если лишусь одного…

Забавно, как иногда складывается жизнь.