Песнь песней на улице Палермской

– Когда-нибудь в новом тысячелетии ученые докажут, что от разбитой любви можно и умереть.
Как будто мы уже сейчас этого не знаем.

Имея всего сто тридцать шесть сантиметров росту, он рано понял, что от него никто и ничего не ждёт. И значит, он вполне мог всегда быть самим собой - и не мешал другим оставаться такими, какие они есть на самом деле. Со своим ростом он был самым великим мужчиной из всех, кого она встречала.

Хотя даме, афганской борзой, всего десять недель от роду, она уже много чего о себе понимает и держится с достоинством.

Толпа армянских евреев, по всей вероятности, забрела как-то по ошибке в Санкт-Петербург и решила забраться на её фамильное дерево.

Но как нужда заставляет оборванку выучиться прясть, так и толстухе приходится компенсировать отсутствие внешнего обаяния наличием иных добродетелей.

Нет болезни хуже, чем жажда общения. Тут всегда речь идет лишь о временном улучшении.

Печаль бездонна, но даже она вынуждена уступить место жизни среди живых.

Имя — это обещание, данное не тобой, но исполнения которого окружающие требуют от тебя.

Любовь требует адресата, иначе она уничтожает отправителя.

Я угадываю его силуэт у Института футурологии, где он прикрепляет к двери картонную табличку: «Закрыто по причине дурных предчувствий».

Всеблагое равновесие доводит ее до сумасшествия. Нет, лучше уж болтаться между горем горьким и радостью сладкой. Ибо на кардиограмме обязательно есть и глубочайшие низины, и высочайшие пики. В противном случае ты все равно что мертв.

До меня доходит, сколь важен цвет, возникающий между другими цветами.
– Все это и к нам относится, – констатирует Кленё. – Мы ведь тоже меняем цвет в зависимости от компании, в которой оказываемся.
Это верно. Когда я иду куда-нибудь одна, у меня мой собственный цвет. Но стоит мне оказаться рядом с Ольгой, щеки мои покрывает какой-то особый, сообщаемый мне ею румянец. Более того, я даже пытаюсь, если можно так выразиться, подзанять у нее немного изумрудно-зеленого.

Увидев застывшее тело Филиппы, я осознала, что душа живет в дыхании. Пока грудь вздымается, мы еще здесь, на земле. Но потом птичка улетает.

Поразительно, как много в языке слов, скрывающих суть дела.

Время не идет. Оно приходит.

Когда окна открыты, можно услышать, как растет вереск и успокаивается море. Чайки у пристани пожирают остатки мрака, и мы просыпаемся, ощущая безветрие и жирный запах смолы.

Ее глубочайшим образом интересовало все способное превращаться в нечто иное, отличное от своего первородного состояния. Клетки, окаменелости, черные дыры, личинки, бактерии, семена, звезды, куколки, вулканы, атомы и лакмусовая бумага.

Дверь в неземное, по-видимому, открыта не для всех и каждого. Если бы я обладала таким же пропуском туда, как старшая моя сестра, я бы задала Богу вопрос о любви. Какова она? И вообще, ее на всех хватит? Или кому-то придется долго ждать и в результате не дождаться?

– Меланхолия – замечательная основа для колориста из северной страны, – утешает меня Янлов.

Все они приносили ей в подарок слова любви, упакованные в папиросную бумагу. Но Варинька быстро сообразила, что, открыв подарок, кто бы его ни преподнес, она обнаружит там булавки, отвертку и требование ключа к ее душе.