Законы стаи

заметил, что купец внимательно рассматривает Мари и меня – яркий свет луны вполне позволял это. Я тоже с любопытством оглядел его. Смотрелся он фигово. Несколько дней небритый, да и морда какая-то осунувшаяся. Уж не знаю, где он там прячется, но там явно не санаторий. Он поднял тяжелую лапищу, с неприятным шуршащим звуком почесал заросшую челюсть и сказал:

-- Пожалуй, у меня есть для тебя предложение.

-- Тогда какого мужского полового органа, ты тянешь время? Ты же не идиот! Ты должен понимать, что мы не можем продать этот дом!

- Ой, деточка… -- она вяло махнула рукой. – Он ведь хороший у меня мальчик-то. И добрый, и жалостливый какой в детстве был, а только, что сделаешь, жизнь такая. Кто против стаи пойдет – жить все равно не дадут, – она вновь безнадежно махнула рукой и замолчала.

Больше мы с Оллой почти не разговаривали. Она думала о своем и боялась за «сына». Я с ужасом размышляла о том, каково приходится Андрею в этой ситуации. Неужели, он будет убивать?

В этот момент я еще просто не знала о прежней, разгульной и пьяной жизни моего будущего мужа, не понимала толком, что такое стая, и даже как-то успокоилась, ощутив, что в этом мире я не одна, а наладить жизнь вдвоем все же, легче, чем в одиночку. Потому со спокойной совестью полезла смотреть запасы продуктов, собираясь приготовить обед на всю семью.

Когда Олла, проводив сына, вернулась домой, то посуда была вымыта, а Мари замачивала в корыте какие-то тряпки. Пожалуй, в данный момент мать и не пожелала бы своему сыну другой невесты. Эта – всем хороша. И работящая, и почтительная, да и приданое у нее доброе. Оскар-то, понятное дело, выглядел в глазах матери мистером Совершенство.

-- Олла считает, что я собираюсь на тебе жениться.

-- В каком смысле жениться?

-- В самом прямом! – он соскочил с табуретки, зачем-то распахнул дверь на улицу, и, уже выходя, раздраженно добавил: -- Не думай, что я в восторге от этой идеи, но я не маньяк-насильник, так что мы могли бы типа пожениться, и тогда о нас не будут сплетничать соседи.

-- Тебе не кажется, что степень бреда в нашем разговоре просто зашкаливает?

Он как-то равнодушно пожал плечами, помолчал и ответил:

-- Какая разница, что мне кажется? Важно то, что мы здесь, в этих телах, и нужно как-то жить дальше.

Теперь я очень хорошо понимала прежнюю Мари. Кто угодно мечтал бы вырваться из этого ада. Этот скотский, почти рабский труд, так низко оплачиваемый, вселял в меня ужас. Я никогда не была лентяйкой, но понимание, что от меня ожидают покорности и такого же труда всю оставшуюся жизнь, вызывало отвращение и уныние.

Иногда мне казалось, что Нерга не то, чтобы прямо догадывается о моем «вселении» в тело, но что-то такое начинает подозревать. Это меня пугало.

Она охотно отвечала на все мои вопросы, но даже то, что именно я спрашивала, удивляло и настораживало ее. Да и не на все она могла ответить. Конечно, простые бытовые вопросы типа: «Как зовут соседку?», «Как называется растение?», «Как называется рыба?», отторжения у нее не вызывали. Она отвечала просто и спокойно, чуть сожалея о моей нарушенной «памяти».

Впрочем, находиться в доме мне тоже было неприятно. Раздражал убогий быт и отсутствие столь привычных удобств. Не было нормально мыла, крема и шампуней. Не было нижнего белья. Да что там белья, даже обуви не было.

Посуду Нерга мыла в глубокой миске одной и той же водой всю, а потом насухо протирала тряпкой. Конечно, в пальцах она не скользила, но считать ее чистой после этого можно было только условно. Я с трудом перебарывала чувство брезгливости.

-- Если друг, то не веди себя в моем доме как скотина. Вали давай, прочухаешься – придешь.

Похоже, мои слова разозлили его, но мне, если честно, было уже наплевать – я всегда плохо переносил буйных во хмелю молодцов. Нажрался – сиди тихо и не мешай людям.

-- Карина, если тебе денег не хватает, ты скажи.

-- Ну, ма-ам! – укоризненно протянула дочка. – Мне этой зимой двадцать лет исполнится, сколько я у тебя буду на шее сидеть?
Меня и радовала, и одновременно огорчала ее ранняя самостоятельность. Радовала, потому что я понимала -- девочка не пропадет. А огорчало то, что больше не было моей малышки-мартышки, а была взрослая и самостоятельная молодая женщина.

Я вышел из машины, перекурил и начал отрывать доски с дверей и наличников, прибитые лет десять назад на совесть.
Устроился я, в целом совсем неплохо. Отмыл дом и мебель. Перебрал уцелевшие кастрюли и чашки-ложки выбрал что покрепче и отчистил. Ночевал на старой кровати родителей. Вынес сопревшую перину и ветхие подушки на задний двор, прошелся тряпкой по изрядно проржавевшему изголовью.

Город меня сожрал…
Сожрал, переварил и выплюнул…
Я ехал домой, в Березовку, искренне не понимая, куда, куда всё делось?! Когда я, тот самый восемнадцатилетний «кровь-с-молоком» пропал, растворился в серых буднях.