Пыльные Перья

С каждым разом это проходило на прощание чуть больше. Саша знала, как это происходит, сценарий каждый раз был одинаков. Было ли ей легче? Было ли остальным легче? Конечно, нет.

Это ради него ты сервируешь собственное еще бьющееся сердце на серебряном блюде?

И ради всех святых, ведите себя как образованные, уравновешенные люди, которыми вы и являетесь. В моих снах.

Саша любила людей, которые любят друг друга. Которые дорожат друг другом. Саша вообще любила саму идею любви.

И послушай, девочка. Каждая боль чему-то учит. Но десяток малых уроков не заменят одного большого

Не смотри им в глаза. Не наделяй их человеческими чертами. Ни к кому не привязывайся.
Лучше – ни к кому вообще. Люди, они ведь так недолговечны.

И какой смысл был в запахе и вкусе, в таких теплых руках и улыбках, если в конечном итоге — мы всего лишь прах? И наши тела неуклюжи. Неловки. И господи, что это за.. существо, которое вытаскивает всю черноту наизнанку, едва появившись на горизонте.

Желание бежать какой-то глупое, иррациональное. Ты хочешь уйти. И еще больше хочешь остаться. И совершенно не знаешь, что ждет тебя впереди, потому что со своим будущим ты предпочитаешь не встречаться. Очень разумно. Очень по-взрослому.

— Разреши мне, пожалуйста, разреши. Представь, что это она, если хочешь. Послушай, я могу быть не хуже. Веришь?

— Ну что она может, чего не могу я?! Что?
В предложении не было ни одной буквы «р», он умудрялся рычать все равно.
Ничего, — про себя отозвалась Саша, чувствуя, как сердце сбивается с привычного ритма, как холодно становилось даже под пледом. — Совершенно ничего. В этом и дело. Потому и страшно. Ничего.

Дети Центра свои души хранили спрятанными за сотней замков, будто в отдельной комнате, а сундуки охраняли три пса — они сами.

Она ощутила прикосновение к волосам, еле заметное, он убирал выбившуюся прядь. Я от тебя все вынесу, мне кажется, кроме вот этой невероятной нежности.

— Я пойду тогда? — он смотрел на нее с вопросом, он все еще улыбался, Саша тогда никак не могла понять, почему он был с ней так добр, пока до нее не дошло, что это ровно то, как он устроен.

Сколько еще боли сможет жить под этой крышей?
Дети Центра привезли с собой мало вещей и много боли. Выросли дети, выросла и их боль.

Мне за ними не угнаться. Ни за одним из них. Мне за ними не успеть, неважно, как сильно я пытаюсь. Меня держит, изнутри выламывает сама моя суть. Не в них дело. Во мне. Мое тело — клетка.

— Раз так, то я приду. Ты обязательно дождись.
А много ли нужно? Чтобы тебя просто ждали. Оказывается. Саша помахала ему рукой, выскальзывая за дверь. Есть люди, которым отказать решительно невозможно.

— Дом, — отозвался Грин еле слышно. Они в Центре так говорили о домах, будто это негласное табу, будто если ты будешь говорить об этом слишком громко — о твоей боли узнают все. И тогда твоя боль станет осязаемой. И тогда твоя боль тебя догонит. И тогда ты окончательно убедишься, что дома нет. Что туда не вернуться. Не заглянуть случайно. Неважно, как сильно ты этого хотел.