Rook

Она нравилась мне до боли, и эта боль пронзала меня всего сверху донизу, от макушки и до пальцев ног. При виде её у меня будто вскипало и пенилось всё внутри, как пенится в кастрюльке забытое на плите молоко.

Всю дорогу я каждый миг чувствовал, что несу в себе свой секрет. Сегодня он был не как оса в гусенице, а скорее как с конфетой, которая наполняет сладостью весь рот, и тебе от этого дико здорово, но полному счастью мешает мысль, что рано или поздно конфета кончится.

Кенни посмотрел на меня пустым взглядом. Обычно, когда человек смотрит на тебя пустым взглядом, это значит, что в голове у него тоже пусто. Кенни не такой. Его взгляд становится пустым, когда он напрягает голову. Как бы получается, что вся энергия его мозга уходит на мысли, и на то, чтобы следить за выражением лица, её уже не хватает.

Временами я забываю, что Кенни, хоть и отстаёт в развитии, умеет читать меня как раскрытую книгу. Вернее, даже лучше, чем книгу, потому что настоящие книжки он читает медленно, по слогам, водя пальцем по строчкам. Поэтому он любит, чтобы я читал ему вслух, а то, когда он читает сам, получается медленно и скучно, как езда в пробке.

Кенни, судя по всему, думал, что для того, чтобы спасти грачу жизнь, достаточно просто сидеть рядом и посылать ему волны любви.

— Я только одного червяка нашёл, — сказал Кенни. — Уже темно, и ничего не видно.
То, что он мне предъявил, не было червяком. Это была половинка червяка.
— Остальное не вытащилось из земли, — объяснил он. — Но это не страшно. Учительница говорила, что, если червяка разорвать пополам, половинки потом вырастут в целых червяков. Получается, что так даже лучше. Грачик поужинает, а червяк отрастит себе новый хвост.

— Его, наверно, надо покормить? — сказал Кенни.
— Ага. И тебя тоже. Давай, иди в сад поищи червяков, а я пока сделаю тост с фасолью.
— Хорошо, — сказал он. — Но масло слишком толсто не мажь. Я не люблю, когда масляно. Люблю, когда фасольно.

Меня поразило, как мало — для такой большой птицы — весил грач. Можно было бы сказать, что он был лёгким как пёрышко, но это не то. Когда берёшь даже такую маленькую собачонку, как Тина, чувствуешь в руках что-то плотное и увесистое, потому что она сделана из мяса и костей. А с этим грачом — я будто взял в руки сон или мысль.

Кенни нёс грача домой так, будто был одним из волхвов, идущих с дарами к младенцу Иисусу.

Тина была не из тех учёных собак, которые умеют делать всякие трюки, — если не считать трюком поедание носков.

И он понял, что попался. Что пережил великое превращение — из охотника в добычу, из пожирателя в пищу.