Цитаты из книги Kerri bacı

Герствуд начал смотреть на свое прошлое, как на город, окруженный стеной. У ворот стоит стража. Внутрь пойти нельзя. А те, кто внутри, не выказывают желания выйти и посмотреть, кто ты такой. Им так весело, что они забывают о тех, кто за воротами, а он -- он был за воротами.

Эмса она больше не встречала. (...). Но отнюдь не исчезало его моральное влияние на Керри, и можно было смело сказать, что оно никогда не исчезнет. Теперь у Керри появился идеал. С ним она сравнивала всех других мужчин, особенно Друэ и Герствуда, которые были близки ей.

Недаром говорилось, что если щеголь сошьет себе новый костюм, он прежде всего непременно "проверит" его на Бродвее. Все это было столь достоверно и общеизвестно, что спустя несколько лет все мюзик-холли обошла весьма популярная песенка о бродвейском параде перед началом утренних спектаклей.

В песенке между прочим, говорилось и о человеке, неважно одетом. Она называлась "Имеет ли он право на Бродвей?".

Между ним и женою образовалось море холодного равнодушия.

Не находя выхода из лабиринта путанных мыслей, возникавших вокруг какой-нибудь проблемы, она предпочитала совсем выкинуть их из головы.

Ее судьбой распорядилась нужда, а не сама она...

- Какая ты красавица! - неоднократно восклицал Друэ. (...) Она радовалась, что он такого мнения о ней, и, не решаясь верить, все же верила и упивалась его лестью. Но Друэ, который был заинтересован в том, чтобы льстить ей, не мог быть ее совестью.

В доме Герствуда едва ли ощущалась приятная атмосфера домашнего очага. Здесь недоставало той терпимости и взаимного уважения, без которых дом -- ничто. (...)

И текла здесь эта жизнь по привичному, раз и навсегда установленному образцу, повинуясь силе условностей. Но, по мере того как время шло, отношения становились все суше и суше. Рано или поздно должен произойти взрыв и все разнести в прах.

Ее занимали лищь очень узкий круг интересов: деньги, собственная внешность, наряды и удовольствие.

(...), и был представителем нашего американского так называемого "высшего класса" и по жизненному уровню стоял лишь ступенью ниже денежных тузов. -(Герствуд).

Болтовня работниц большей частью лишена была всякого содержания и густо уснащена жаргоном. (...)

Обрывки разговоров, которые улавливала Керри, убивали в ней желание подружиться с кем-либо из девушек.

Она привыкла все же к лучшему. Привычка к вольному деревенскому воздуху вызывала в ней внутренний протест против этой тесноты и духоты. Она не знала, что такое жить в грязи.

Керри почувствовала, как мгновенно исчезла атмосфера ласкового внимания. Среди суматохи, шума и новизны она ощутила холодное прикосновение действительности.

Какой уж там мир яркого света и веселья! Какой уж там вихрь развлечений и удовольствий! На лице сестры была написана вся история ее тяжолой жизни, полной забот и труда.

Керри убедилась, что люди ищут в ее обществе только легкого веселья, не питая к ней, в сущности, никаких дружеских чувств. Все искали удовольствий для себя, нимало не думая о возможности грустных последствий для других.

великим человек может быть и благодаря своим чувствам — не только уму

Эти существа только и стремятся извлекать пользу из своей красоты и нарядов.

Были у нее друзья - те, кого у нас принято называть этим словом, то есть люди, готовые склоняться перед нею и улыбаться в знак признания ее успеха.

Керри начала уставать от праздности.

Ему нравились более интересные книги, чем те, что она читала, более интересные люди, чем те, с кем она встречалась. Его идеалы находили отзвук в ее сердце.

Но в ушах Керри звучали его слова о том, что деньги еще не все в жизни, что в мире есть много ценного, о чем Керри и не имеет и представления, что театр - великое искусство и что читала она до сих пор только вздор.