Валялся в постели. Кровь приливала к голове и без пользы текла дальше. Как это вредно!

Ещё сегодня я три часа провалялся после обеда в постели, находя для этого фантастические оправдания.

Я слегка сонный. И одинокий среди этих совершенно чужих людей.

Моя робость была столь велика, что среди привычного я уже бывал наполовину счастлив.

Я разбит, а не окреп. Пустой сосуд, еще целый, но уже погребенный под осколками, или уже осколок, но все еще под гнетом целого. Полон лжи, ненависти и зависти. Полон бездарности, глупости, тупости. Полон лени, слабости и беззащитности. Мне тридцать один год.

Сегодня утром впервые после долгого перерыва снова радость при представлении о поворачиваемом в моем сердце ноже.

Я неспокоен и язвителен. Вчера перед сном у меня в верхней части головы мерцал прохладный огонек. Над левым глазом уже прочно обосновалась давящая тяжесть. Когда я думаю об этом, мне кажется, что на службе я больше не смог бы выдержать даже в том случае, если бы мне сказали, что через месяц я стану свободен.

Я живу здесь так, словно уверен, что буду жить второй раз; ну, например, как после неудачной поездки в Париж я утешал себя тем, что постараюсь вскоре снова побывать там.

Так как я, кажется, вконец измотан – в последний год я был бодр не больше пяти минут, – мне предстоит каждый день желать исчезнуть с лица земли или, хотя и это не дало бы мне ни малейшей надежды, начать все сначала малым ребенком. Внешне мне будет легче, чем тогда.

Ты мой суд человеческий.

Состояние улучшилось, потому что читал Стриндберга ("Разрыв"). Я читаю его не ради того, чтобы читать, а ради того, чтобы полежать у него на груди.

Что связывает тебя с этими крепко осевшими, говорящими, остроглазыми телами теснее, чем с какой-нибудь вещью, скажем с ручкой для письма в твоей руке? Уж не то ли, что ты их породы? Но ты не их породы, потому-то ты и задался таким вопросом.

Подражание это столь совершенно и столь полно подменяет меня самого, что на сцене - при условии, если его вообще можно сделать зримым, - оно было бы невыносимо.

Сегодня вечером я снова был полон боязливо сдерживаемых способностей.

Зачем это третирование второстепенных персонажей, о которых я читаю в романах, пьесах и т.д.? Какое чувство близости я испытываю к ним!

Меня всегда отталкивала не та женщина, что говорила: "Я люблю тебя", а та, что говорила: "Ты не можешь меня любить, как бы ты того ни хотел, ты, на свою беду, любишь любовь ко мне, любовь ко мне не любит тебя". Поэтому неправильно говорить, будто я познал слова "я люблю тебя", я познал лишь тишину ожидания, которую должны были нарушить мои слова "я люблю тебя", только этоя познал, ничего другого.