Цитаты из книги Странная мамба

...и от собственной злобы, случается, можно умереть.

Я потерял вчера, сегодня, не знал, что существует завтра.

Мои родители умерли, когда мне было четыре года. Я так и не узнал, как это произошло. Она и не думала рассказывать. Вместо этого она любила посмеяться над ними, мол, какие они бестолковые тупицы, раз взяли и умерли. В понимании моей мачехи, умирали только бестолковые тупицы. Смерть она тоже презирала. Я полагал, что зря.

И вот именно тогда случилось самое важное событие в моей жизни. Тогда произошло то, что кое-кто мог бы назвать «скомканной концовкой», но я бы назвал это «лучшим началом».

«Мне нечего терять,- подумал я.- Было бы жалко умереть, так и не станцевав больше мамбу. Мою. Странную. Мамбу… в последний раз…»

Но я продолжал. Мое сердце больше не могло поддаться. Ну, вы знаете, сиротские сердца, они такие. Что-то с ними не так. Что-то отличает их от всех прочих сердец. С определенного момента в них посеяно зерно – зерно бунта и противоречий. И даже у самых покладистых сирот это зерно однажды прорастает… Мое одиночество слишком долго не давало ему прорасти.

- О, не стоит этих церемоний, парень!- усмехнулся он.- Я всего лишь скромный фокусник, идеально освоивший трюк с исчезновением.

• Джаз-смерть…
• Джаз-смерть.

И я захотел. Захотел научиться танцевать этот необычный, диковинный танец. Танец, от которого людям просто хочется жить. Но как научиться делать что-то, не имея ни малейшего представления, что это такое?! Как, спрашивается, повторить то, что ты даже не знаешь, как выглядит?! И я начал топать. Гулко топать в такт этой музыке. Мне казалось, что я делаю все верно. По крайней мере, когда я топал, мне становилось легче, усталость и дурные мысли как рукой снимало…

Мадам Эсперанза привезла больше, чем чемодан, обтянутый кожей ящерицы. Она привезла с собой мамбу.

Настоящую боль я пережил, когда в моей жизни появилось то, что у меня можно было забрать. До того мне просто не с чем было сравнивать. У меня ничего не было: никаких игрушек, из одежды только старая рубаха и мешковатые штаны на одной подтяжке. Я просто не умел терять, так как я ничем не владел, но…

До того, как я покинул этот дом, я и вовсе думал, что луковица и сухарь – это обычная нормальная еда для ребенка.

Но что я мог тогда поделать – детям не дают ни права голоса, ни права выбора. В лучшем случае детям дают право просто быть детьми, в худшем – право мести полы на обоих этажах, драить лестницу, мыть окна, полировать котлы на кухне, менять масло в фонарях, цедить керосин, выбивать пыль из перин и тому подобное. И все это молча, безропотно и еще: «Пошевеливайся!».

Думал: из уродливых детей вырастают уродливые взрослые. Оказалось, это не совсем так.

Здесь – невзрачные дома и непримечательные улочки. Здесь – ничем не выделяющиеся жители. Ну, есть такой район, и все тут. Живет здесь кто-то, и на том спасибо.

Почти каждый день я думал, что завтра уже умру. Но, к сожалению, у меня было слишком много обязанностей по дому, и я никак не мог вклинить смерть в свое расписание.

…закричала она так, что гвозди сами едва не вбились в доски от ее голоса.

Расходясь по своим домам, они выглядели так, будто хотят жить, будто им не все равно, проснутся они завтра или нет. Просто невероятное дело для Габена.

…она презирала все кругом. «Меня тошнит от всего кругом!» – часто заявляла она и шла на перекресток Бромвью и Харт в «Аптеку Медоуза» за пилюлями от тошноты.

У меня не было друзей. «Какие еще друзья? Друзья мешают выполнять обязанности по дому, маленький тупица!», «Друзья – это совершенно лишние и ненужные предметы!» и «Твои лучшие друзья – это метла и щетка!».