Плата за жизнь

Если женщине приходится искать новый способ жить, и она рвет связи с тем общественным укладом, что стирал ее имя, то от нее ждут горячей ненависти к себе, нечеловеческих мучений и покаянных рыданий. Это — бриллианты, приготовленные для нее в короне патриархата и в любой момент доступные. Слез всегда море, но лучше идти сквозь черно-сизую мглу, чем тянуться к тем бесполезным бриллиантам.
Маргерит Дюрас, погрузившись в мечтания в покое своего последнего дома, где все устроила к своему удовольствию, произнесла:
«Настроение писать приходит как ветер».
Слова нагие, они состоят из чернил, они написаны и проходят, как ничто другое в этой жизни, как сама эта жизнь.
Слова, которые вы сейчас читаете, сделаны из платы за жизнь и состоят из цифровых чернил.

Мне казалось, навигатор отключил у водителей способность осваивать город. Они утратили корни, историю, перестали доверять памяти и чувствам, разучились оценивать расстояние от одного места до другого. Темза, которую лондонцы зовут просто «река», перестала быть для таксистов ориентиром. Этот 215-мильный поток солоноватой, почти морской воды стал просто какой-то рекой, одной из многих, текущих через множество городов на земле. Река, некогда бывшая воротами Лондона и питавшая лососем, водившимся в ее водах, лондонских подмастерьев, стала просто последовательностью языковых или программных символов. Слушая спокойный, но настойчивый голос робота, диктовавший нам курс, я понимала, что слушая Голос, мы можем оказаться где угодно. Ориентиров не существовало.

У меня сохранилась мамина фотография, где ей нет еще тридцати. Это дружеский пикник, она сидит на камне. Только что вышла из воды, волосы мокрые. Она как будто ушла в свои мысли, и теперь больше всего нравится мне такой. В этот момент она ближе всего к самой себе. Не уверена, что в детстве или в юности признала бы эту самоуглубленность лучшей чертой своей матери. Зачем нам мечтательные матери? Мы не хотим, чтобы мать глядела поверх нас, была мыслями не здесь. Она нужна нам здешняя, бодрая, деятельная, в любой момент готовая откликнуться на наши просьбы.
Выходит, я сначала смеялась над маминой мечтательностью, а потом презирала за то, что она перестала мечтать.

Надавив чеснока и лимона на маринад для дважды — один раз на бойне и второй на лондонской улице — убитой птицы, я заметила, что метила, что одежда на мне насквозь мокрая.
Я так устала, и я была одна. Не нашлось ря-
дом взрослого человека, который сказал бы: «Может, тебе стоит снять мокрую одежду и принять горячий душ?» Одна и свободная.
Свободна платить астрономическую коммуналку за квартиру, которую едва обслуживали, и где зачастую не было самых элементарных удобств. Свободна обеспечивать семью писанием текстов на компьютере, что вот-вот отдаст концы. Было важно поскорее составить список главных и неглавных персонажей и без промедления отправиться в кабинет без окон.

Начался дождь. Лондонские тротуары запахли старыми монетами.
Да, в моем солнечном саду в Калифорнии будет множество голосистых ярких птиц. Птичий будильник из моей лондонской квартиры — это лишь репетиция, подготовка к настоящему. Вечером, изнуренная поиском методов затаскивания прошлого в грамматическое настоящее, я купалась бы при луне с избранным компаньоном — а все главные и второстепенные персонажи моего фильма терпеливо ждали бы встречи наутро. Будет ли этот избранный компаньон главным или второстепенным героем? Главным, конечно. А где будут мои дети? О нет! Они будут взрослыми, жить своей жизнью и страшиться звонка от матери: «Это она, звонит из Калифорнии».
А что я могла бы сказать дочерям? «Хм, я не из тех матерей, что лезут в жизнь дочерей, нет-нет, совсем нет. У меня тут главный герой со мной в бассейне. Я живу насыщенной увлекательной жизнью. Кстати, какие у нас планы на Рождество? Вы знаете, что здесь тропический климат?»

— Ой, бедняжка, — ее губы раздвинулись, показав плотные ряды мелких белых зубов. — Вторник не ваш день, правда?
Во вторник несколько лет назад я пошла в кино с отцом моих детей на фильм Спилберга «Искусственный разум». Мы сидели рядом в темноте, близко, но по отдельности. Это фильм о мальчике-роботе, который был особенным, потому что умел любить. Приемная мать, испугавшись его привязанности, бросила его в лесу. Спустя тысячу лет мальчика-робота находят на дне замерзшей реки странные и прекрасные существа, представители искусственной жизни. У них длинные тонкие тела, похожие на фигуры из пещерных росписей, и они с большим уважением относятся к малышу-роботу. Они понимают, что он — последняя связь с человечеством, ведь его программировали люди. Именно во время того сеанса я поняла, что нашему браку конец. Нам тоже нужно было найти такого малыша-робота, ведь он запрограммирован на любовь. В нем было что-то такое, что было нужно нам у нас внутри.
— Вы правы, — ответила я Джин, — вторник не мой день.

Тем временем мне приходилось применять всю свою изобретательность, чтобы обогревать дом на холме, когда коммунальные бойлеры из тридцатых годов отказывались сотрудничать с двадцать первым столетием, а теперь надо было обогревать еще и сарай. Конечно, мне хотелось поставить там дровяную печурку (что мне было делать с холодильником?) и вести романтическую писательскую жизнь — лучше всего, жизнь лорда Байрона: писать стихи в бархатном халате, ждать под треск и щелканье ароматных поленьев, пока меня обуяет поэтический раж, ну и подобное. Увы, в это финансово скудное время печку я не потянула бы, но, как заметила Селия, «пока пялишься на огонь, текста не прибывает». Я поняла ее мысль. В писательском труде главное — выносливость. Добраться до финальной строчки можно только, если письмо станет интереснее, чем повседневная жизнь, а огонь в камине, как и повседневная жизнь, не может быть скучным.

Сражаясь с молью и разнообразными горестями, и с прошлым, которое каждый божий день возвращалась меня мучить, я бросала взгляды на двух художниц, косо прицепленных на дверцу холодильника. То особенное свойство внимания, с которым они спокойно обтачивали изобретенные ими формы, придавало им в моих глазах необычайную красоту. Лишь такая красота имела для меня значение. В эти смутные дни письмо осталось одним из немногих занятий, гасившим тревогу о неясном завтра, о том, что с нами будет дальше. Где-то возникала идея, подплывала ко мне, может быть, переродившаяся из горя, но я не знала, не убьет ли ее мое свободно блуждающее внимание или тем более внимание направленное. Разворачивать любое число идей во всех временных измерениях — великое удовольствие писательского труда. Но писать мне было негде.

Селия понимала, что писать я буду в самое разное время, и многим друзьям представляла меня как Ту Что Рыщет В Саду. Под ее зорким оком никто не смел мешать мне писать: стучаться в дверь и приставать с разговорами (погода, новости, привезли торт), и даже являться со срочным посланием от Хозяйки Дома. Чтобы меня настолько ценили и уважали — притом так, будто это самая естественная вещь на свете, — это было непривычно. Тогда я не знала еще, что в этом сарае напишу три книги, в том числе ту, которую вы сейчас читаете. Именно там я стала писать от первого лица, используя «я», похожее на меня, но все же не свое.