Потерянный альбом

все мои слова даже при секундном рассмотрении кажутся чужеродными, плодом чужого труда; и потому я задаюсь вопросом, как вообще могу претендовать на то, что происходящее в моем сознании – мое, а не продукт жизнедеятельности какой-нибудь другости; часто у меня такое ощущение, что я не столько думаю, сколько подслушиваю собственные мысли, слушаю со стороны повествование, которое рассказывают друг другу другости, – что это другость думает меня; потому что, сказать по правде, такое ощущение, словно от меня не исходит ничего; даже мои незапланированные вскрики, самые прочувствованные восклицания предопределены другими: я замечаю, что именно в моменты сильнейшего волнения, когда я забираюсь в глубины своих peакций, в самую глубинную частность себя, – мои слова, которые вроде бы должны быть самыми личными и спонтанными, на самом деле самые деривативные – просто чистые банальные клише: О боже!, Вы только посмотрите!, Поверить не могу!; но где же тогда мои слова, спрашиваю я, мои собственные мысли?;

В основном я преподаю историю, и, помню, где-то месяц назад надо было на несколько недель поехать в школу в Минко, когда там проходили Французскую революцию; и вот я составляю план урока, набрасываю конспект и так далее… но потом, знаете, чувствую, как меня что-то гложет, всерьез гложет мою совесть; и начинаю задумываться, вдруг, не знаю, есть какой-то другой подход — может, мне не стоит показывать Революцию великим часом всеобщего блага, с общественным договором, Просвеще­нием и триумфом равенства над привилегиями, всем таким, но что на самом деле в ней нужно видеть катастрофические последствия финансовых трудностей из-за Семилетней вой­ны и французского участия в Американской революции, или что ее можно истолковать как автогеноцид, совершенный народом в ужасе перед модернизацией, — показать смутой, чьим истинным и долговечным следствием стало начало эпохи рационализированных массовых войн, полицейских государств и мысли, что все противники — предатели и, следовательно, должны умереть…; другими словами, что это не более чем лежачий полицейский на маршруте от «Математических начал натуральной философии» к Гулагу…

когда маффины сходят с конвейера и выпадают из своих кармашков на противнях после того, как лента переворачивается, — в общем, вот это колесо, если стоишь прямо перед ним, швыряет прямо тебе в лицо абсолютно поразительный жаркий аромат — от «Овсяных отрубей», «Банана-ревеня», а особенно — от «Двойного двойного шоколада»; а сами маффины еще такие теплые и приятной формы, как чудные сурдинки с текстурой теста, и так и чувствуешь в щеках этот блеск, это жидкое свечение, и представляешь, что эти маффины, как бы, так славно лягут прямо в кулак, чтоб взять и запихнуть их сахарно-теплыми прямо в рот — просто набить пасть и жевать да чавкать, плотные, сладко-текстурные, жидкие…; а потом, ну, пока сладко жуешь, то кажется, будто чуешь их всем ртом, всей носоглоткой, всеми порами…; но все это пропадет ко времени, когда наутро маффины развезут по магазинам и забегаловкам — мертвые, холодные и сухие; более того, никто не имеет даже зачаточного представления, насколько они охренительно прекрасные.

Когда чего-то ждешь — когда ты, скажем, в очереди на почте или ждешь, как я, когда дадут съехать на межштатное шоссе, — и ты реально торопишься, в смысле, уже реально неймется сдвинуться с места, тогда неважно, сколько ты суетишься, и неважно, насколько раздраженно скрежещут твои мышцы, и неважно, как громко вопишь про себя Эй, давай!: ты что, не видишь, что я опаздываю?, — другими словами, неважно, что ты такого делаешь, это просто ничегошеньки не меняет, ну совершенно; мир, увы, безразличен к немому воззванию; если все держать в себе, то всем и всегда плевать, неудобно ли там тебе, тревожно или досадно; иногда надеешься, что это не так, но это так.