Цитаты из книги Дом иллюзий

Никогда не забуду, как у меня перехватило дыхание, когда одна из первых лесбийских пар, поженившихся в Массачусетсе, пять лет спустя развелась — смятение, паника… Меня обуял ужас — словно разводы не происходили на каждом шагу, словно это не был привычный пустяк. Но это и есть «тревожность меньшинств», верно? Стоит забыть об осторожности, и кто-то заметит, как ты или люди с такой же, как у тебя, идентичностью совершаете обычный человеческий поступок — и это обратят против тебя. Проблема, конечно, в том, что квир-людям нужен хороший пиар, чтобы бороться за права, которых у нас пока нет, и удерживать те, что мы имеем. Но при этом мы же все время старались доказать, что мы в точности такие, как вы все.

А когда умрем, наши тела накормят голодную землю, наши клетки станут частью других клеток, и в мире живых, где мы пребывали прежде, люди будут целоваться, держаться за руки, влюбляться, трахаться, смеяться, плакать, обижать друг друга, исцелять разбитые сердца, начинать войны, вытаскивать спящих детей из автокресел, орать друг на друга. Если б кто обуздал эту энергию - этот вечный, гложущий голод - мог бы с ее помощью творить чудеса. Мог бы толкать Землю, дюйм за дюймом, сквозь космос, пока планета не налетит сердцем на Солнце.

Главная ложь Синей Бороды-будто существует лишь одно правило: очередная жена вправе делать что угодно- совершенно что угодно,- лишь бы не нарушала (единственный, произвольный) запрет, не совала этот маленький, никакого значения не имеющий ключик в тот маленький, не имеющий никакого значения замок.*
Но всем нам известно, что это лишь начало, проверка. Жена этот запрет нарушила (и выжила, и смогла рассказать свою историю, как и я), но даже если бы она прошла испытание, если бы во всем послушалась мужа, за этой просьбой последовала бы другая, чуть более трудная, чуть более странная, и если бы она продолжала в том же духе, позволила себя дрессировать, словно любительница корсетов, затягивающая талию все туже и туже,- настал бы момент, когда Синяя Борода пустился бы перед ней в пляс с гниющими трупами прежних жён, а новая жена сидела бы молча, подавляя нарастающий страх, глотая рвотный ком, собирающийся повыше грудины. А потом ещё одна сцена, когда он совершал бы немыслимые надругательства над телами (над женщинами, они же когда-то были женщинами), а она бы немо глядела перед собой в поисках бессловестного чистилища, где могла бы провести вечность...
...Это нужно,чтобы укрепить дух, уговаривала себя новая жена. Так проявляется упорство любви, ее гибкая сила, ее долговечность. Ты подвергаешься испытанию, и ты проходишь испытание, милая девочка. Очень милая, смотри, какая ты хорошая, какая преданная, как ты любима.

В эссе о книге Джоанны Расс «Как подавлять женское творчество» (How to Suppress Women’s Writing) Брит Мандело говорит, что вся история женской литературы «написана на песке». Мне это кажется самой подходящей метафорой для процесса собирания этой книги, поиска текстов о квир-людях и домашнем насилии, о двух темах, о которых исторически мало говорилось, которые скрывались. Порой мне казалось, что я вовсе и не пишу, а, словно метко метнув нож, пришпиливаю фрагменты истории, прежде чем они сдвинутся или растают.

Вам могут причинить боль люди, которые выглядят в точности как вы сами. И это не просто может случиться — это вполне вероятно случится, потому что мир полон травмированных людей, которые, в свою очередь, травмируют других. Даже если господствующая культура относит вас к маргиналам, это вовсе не значит, что вы и ваша история не окажутся заурядными, зауряднее грязи под ногами. («Теперь, подробно изложив мое фиаско с профессором, — пишет Терри Кастл, — признаюсь, я несколько ошеломлена полной банальностью истории: как я изображала удобную мишень, как точно укладывается в хрестоматийные примеры черствость моего соблазнителя».)