Двери открываются

Уле как-то раз не посчастливилось застрять в домашнем лифте. Ей было лет одиннадцать, она возвращалась из школы, и кабину дернуло так, что Уля чуть не упала прямо в грязный угол. Свет немного померк, а лифтерша не отвечала, и Уля сделала единственное, что только могла сделать в той ситуации: достала учебник по биологии, села на портфель и принялась за домашнюю работу. Через полчаса лифтерша отозвалась, а еще через десять минут лифт донес Улю до восьмого этажа. После того случая она почти полгода ходила по лестнице.

Она решила подумать о том, что внизу ее ждет кофемашина, и забыть, что на тринадцатом этаже ее ждет дедлайн. Не то чтобы это сильно помогло. Не думай о белой обезьяне и все такое. Дедлайнов, как оказалось, боялись не только те, у кого они маячили за спиной. Впечатлилась даже леди с самодельной шляпкой. Странная все-таки реакция… Но, может, она говорила о чем-то другом? Или совсем не знакома с внутренней кухней редакции? Тем более их редакции. Не то чтобы это был вопрос жизни и смерти вопреки названию. Кто вообще придумал совместить мертвецов и границы в таком контексте? Откуда появилась линия мертвых? Уля подумала, что ей как журналисту стоило бы знать и это тоже, но в голове только бился сам вопрос, без ответа. Вот был бы у нее телефон…

Она и сама любила работать руками, но золотыми их назвать было нельзя. И серебряными тоже. На труде и на изо она выезжала только за счет необычного подхода, а вот с техникой были знатные проблемы. Именно поэтому она впала в свою первую в жизни истерику – из-за двойки по черчению. А ведь она рисовала буквы для половины класса! Если подумать, та ее истерика немного походила на нынешнюю. Уля быстро распалялась и так же быстро успокаивалась. Но последствия всплывали позже – в самый неожиданный и для окружающих, и для Ули момент. Приятного в этом было мало. Как и в том, что Уля, судя по всему, ничуть за это время не изменилась.

Уля признала лифт лифтом, зная: стоит что-то назвать, позволить ему обрести форму, и с ним становится легче бороться. Это работало в фильмах ужасов: неизвестность превращалась во что-то осязаемое или хотя бы видимое, герои еще какое-то время не понимали, что попали во второй акт, но зрители уже скучающе отрывались от экранов. Сравнивали фильм с книгой, на которой он основан, силились вспомнить, насколько книжная неизвестность была лучше экранной. Наверное, хотя бы тем, что представить ее было чуточку сложнее.

В какой-то момент правила исчезли: кто-то успешно оторвал их и наверняка сдал в металлолом. Краешек, правда, остался, острый и опасный. Уля гипнотизировала его взглядом и представляла всякие нелепые ужасы. Например, как она умудряется слишком быстро влететь в подъезд – Уля имела привычку пробегать несколько метров до лифта – и распарывает этим краем запястье. Или запинается и рассекает себе лицо. Пальцы. Глаз. Это было какое-то дикое проявление инстинкта самосохранения, но Уля этого не знала. И продолжала надумывать, и продолжала пугаться самой себя.