2666

Я уже знал, что писать — бесполезно. Или что имеет смысл писать, только если автор готов написать шедевр. Большая часть писателей ошибаются или играют. Возможно, играть и ошибаться — одно и то же, две стороны одной монеты. На самом деле мы никогда не перестаем быть детьми, чудовищными детьми со струпьями, варикозом, опухолями и пятнами на коже, но в конце концов все равно детьми: мы продолжаем хвататься за жизнь, ибо мы и есть жизнь. Также можно сказать: мы — театр, мы — музыка. Таким образом, мало писателей отвергают писательство. Мы играем в бессмертных. Ошибаемся, оценивая собственные произведения и чужие — а с чужими уж и вовсе все туманно. Увидимся на присуждении Нобелевской премии, говорят писатели, словно желая сказать: увидимся в аду.

Вещи — не то, чем кажутся, прошептал Рамирес. Ты думаешь, вещи — они такие, как ты их видишь, более-менее, без особых проблем, без вопросов? Нет, покачал головой Гарри Маганья, нужно всегда задавать вопросы. Правильно. Всегда нужно задавать вопросы и всегда нужно понимать, зачем ты их задаёшь. Знаешь, почему? Потому что стоит зазеваться, как наши вопросы заводят нас туда, где ты совсем не хочешь оказаться. Видишь, в чëм суть, Гарри? Наши вопросы — они, по определению, подозрительны. Но их нужно задавать. Вот такая вот ху*ня, Гарри. Такова жизнь, откликнулся Гарри Маганья.

Вы хотите сказать, Келли мертва? — заорала я. Более или менее, не изменившись в лице, сказал он. Как это более или менее? — заорала я. Б***ь, человек либо жив либо мертв! В Мексике человек может быть более мертв или менее мертв, очень серьезно ответил он. Мне жутко захотелось надавать ему пощечин. Сидит тут такой весь сдержанный и холоднокровный. Нет, практически по слогам произнесла я, ни в Мексике, ни где-либо еще человек не может быть более или менее мертв. Прекратите разговаривать со мной как гид на экскурсии. Моя подруга либо жива, и тогда я хочу, чтобы вы ее нашли, либо мертва, и тогда я хочу знать, кто ее убил.

...ее муж, после каждой поездки по своим делам скотопромышленника, стал привозить ей книги, которые он время от времени покупал не по одной, а на вес. Пять кило книг. Десять кило книг. Однажды привез двадцать килограммов. И она прочла все, и из каждой, абсолютно каждой, извлекла что-то полезное. Иногда читала журналы, которые привозили из Мехико, а иногда читала книги по истории, иногда читала книги по религии, иногда читала бесстыдные книги, от которых заливалась краской, сидела одна за столом при свете керосиновой лампы, чей свет, казалось, пританцовывал или принимал демонические формы, иногда читала профессиональные руководства по выращиванию, к примеру, виноградников или возведению сборных домов, иногда читала романы-ужастики про призраков — одним словом, читала все, что божественное провидение посылало в ее руки, и из всех что-нибудь извлекала, иногда, правда, очень немногое, но все равно что-то оставалось — такое золотое зернышко в куче мусора, или, уточняя метафору, говорила Флорита, словно кукла, которую потеряли, а потом нашли в куче чужого мусора.

Still, American television is full of smiles and more and more perfect-looking teeth. Do these people want us to trust them? No. Do they want us to think they're good people? No again. The truth is they don't want anything from us. They just want to show us their teeth, their smiles, and admiration is all they want in return. Admiration. They want us to look at them, that's all. Their perfect teeth, their perfect bodies, their perfect manners, as if they were constantly breaking away from the sun and they were little pieces of fire, little pieces of blazing hell, here on this planet simply to be worshipped.