Носферату

Вик часто слышала от отца вещи, которых не хотела знать, хотя говорила с ним за последние десять лет всего несколько раз. Она удивлялась, почему все еще нуждается в голосе того, кто бросил ее, даже не оглянувшись.

Рождество удалилось в зеркале заднего вида почти на четыре месяца, и в рождественской музыке, когда на дворе стояло едва ли не лето, было что-то ужасное. Что-то вроде клоуна под дождем, смывающим с него макияж.

Ее родители больше не сердились друг на друга; если бы Пацанка знала, что для их примирения ей надо всего лишь вызвать у себя тошноту, она не стала бы гонять через мост в поисках браслета. Ей просто следовало сунуть себе палец поглубже в рот.

Время размягчилось, приобрело сладкую тягучесть сиропа, стекающего по стенке бутылки.

Эта машина его в некотором роде анестезировала. Анестезировала, тем временем выкачивая из него необходимые личностные свойства, его Уэйность, оставляя лишь счастливую бездумную вещь.

Он во многом был ребенком. Полагаю, он совершал что-то ужасное, но его нельзя в этом винить! Он просто ничего не понимал!

Я всегда боялась сделать что-то неправильно. И никогда не поступала правильно.

Чего на самом деле ты боишься? Того, что сошла с ума? Или того, что не сошла?

В апокалипсическом гудящем мраке не было хотя бы рождественской музыки. Как же она ненавидела рождественскую музыку! Всегда ненавидела.

Уэйн. Больше всего на свете я хочу быть такой мамой, которой ты заслуживаешь. Но я не могу. Я не могу ею быть.