Blind Willie

К покаянию ты себя приговорил не только за то, что сделал, но и за то, чего не сделал лишь случайно.

... садится за стол и двадцать минут пишет: «Я сожалею от всего сердца, что причинил боль Кэрол». Он заполняет целую страницу от верхней строчки до нижней, от левого поля до правого.

Разве все эти годы покаяния он нес свое бремя только для того, чтобы перечеркнуть их? Бог испытывает его, испытывает его, испытывает его. Ответ есть. Он знает, что есть. Ответ должен быть. Он попросту — ха-ха, извините за каламбурчик — слишком слеп, чтобы увидеть его.

Покаяние — это сверхурочная работа и даже больше.

Как всегда, он завершает молитву шепотом, слышным только ему и Богу:
— Если я умру в зоне боевых действий, засунь меня в мешок и отправь домой, если я умру в состоянии греха, закрой Свои глаза и прими меня. Угу. Аминь».

... в Нью-Йорке почти никто не замечает того, что не касается его или ее прямо — по-своему они все так же слепы, как Слепой Уилли.

В загорелом лице прячется безмолвная, чуть смирившаяся гордость — что-то такое, на что люди долго не смотрят.

... уважение к своей работе и сфере своей деятельности начинается с самоуважения.

Ему по карману был бы и более дорогой, но у вас не всегда есть право на то, что вам по карману.

Над его фотографией и демобилизационным удостоверением висит плакат шестидесятых годов. Он не вставлен в рамку и пожелтел по краям, а изображен на нем знак мира. А под ним красно-бело-синяя подпись, бьющая в самую точку: «СЛЕД ВЕЛИКОЙ АМЕРИКАНСКОЙ КУРИЦЫ».

Покаяние очень важно для него.
«Господислави, — думает он в затхлой темноте. — Господислави вас, Господислави меня, Господислави каждого из нас».

Самое же важное: только епитимья заменяет исповедь, и только покаяние определяет личность.

— Как супруга, Билл? — спрашивает тощий, непрерывно ухмыляющийся замухрышка с пятого этажа.
— Кэрол? Прекрасно.
— Детишки?
— Оба лучше некуда.
Детей у него нет, а его жену зовут не Кэрол.

— Мне трудно кому-то отказывать на Рождество ...

Молчание куда доходчивее.

В жизни, как и в картах: раз пойдено, значит, сыграно.

Не судите, не то, бля, судимы будете.

В это утро он пишет всего десять минут или около того, придерживаясь сути: «Я сожалею от всего сердца». По его прикидке он написал так более двух миллионов раз… а это еще только начало. Исповедь отняла бы куда меньше времени, но он предпочитает этот долгий окольный путь.

Теперь, перед тем как он полностью оденется, наступает время покаяния, наложенной на себя епитимьи.

Он осторожно забирается на верх стремянки, затем подтягивается в свою контору на шестом этаже, оставляя Билла на пятом. Здесь, на шестом, он снова Уилли, как в школе. Как во Вьетнаме, где его иногда называли «Уилли Бейсбол».