Прощальный вальс

- У Гегеля есть весьма любопытное размышление о так называемом греческом профиле, чья красота, по его мнению, основана лишь на том, что нос соединен со лбом одной линией, чем подчеркивается верхняя половина головы - вместилище разума и духа. Глядя на твою соседку, я вижу, что все ее лицо, напротив, сконцентрировано вокруг рта. Посмотри, как она увлеченно жует и при этом громко разговаривает! Акцент, падающий на нижнюю, чувственную часть лица, внушал бы Гегелю отвращение, хотя эта девушка, не вызывающая, впрочем, у меня симпатии, достаточно красива...
Я боялся бы ее рта, как бы он не изжевал меня.

Он наклонился и прижал свои губы к её рту. Это был чистый рот, молодой рот с красиво очерченными губами и вычищенными зубами, все в нем было в порядке, ведь два месяца тому его тянуло целовать ее рот. Но именно потому, что тогда тянуло целовать этот рот, он воспринимал его сквозь пелену желания и ничего не знал о его истинной сути: язык во рту походил на пламя, а слюна была пьянящим напитком. Теперь рот, уже не манивший его, стал вдруг реальным (всего-навсего!) ртом, тем самым хлопотливым отверстием, сквозь которое в девушку вошли уже центнеры кнедликов, картошки и супов, на зубах виднелись маленькие пломбочки, а слюна была не пьянящим напитком, а лишь родной сестрой плевка. Рот трубача был полон ее языка, словно это был какой-то несъедобный кусок, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть.
Наконец поцелуй кончился, они поднялись и пошли дальше.

Ничто не овладевает так человеком, как ревность. Когда год назад у Камилы умерла мать, это было, конечно, несчастьем куда большим, чем какая-то авантюра трубача. И все-таки смерть матери в Камиле вызывала меньшую боль, хотя мать она бесконечно любила. Та боль была милосердно многоцветна: в ней переплетались скорбь, печаль, растроганность, угрызения совести (достаточно ли она заботилась о ней? не забывала ли о ней?) и тихая улыбка. Та боль была милосердно рассредоточена: мысли, отталкиваясь от гроба усопшей, убегали в воспоминания, в детство Камилы и даже дальше - в детство матери, убегали во многие практические заботы, убегали в будущее, которое было открыто перед ней, и в нем, как утешение (да, это были несколько исключительных дней, когда он стал для нее утешением) присутствовал Клима.

Однако боль ревности не перемещалась в пространстве, она, как бурав, вращалась вокруг единственной точки. Здесь не было никакого рассредоточения. Если смерть матери открывала двери будущего (другого, более одинокого, но вместе с тем и более зрелого), то боль, вызванная изменой мужа, не открывала никакого будущего, Все концентрировалось в едином (неизменно присутствующем) образе неверного тела, в едином (неизменно присутствующем) укоре. Когда умерла мать, она могла слушать музыку, могла даже читать; когда она ревновала, она вообще ничего не могла делать.

– Вам остается привести еще пять доводов, чтобы завершить ваши десять
заповедей, – ска­зал Бертлеф.

– Последний довод настолько значителен, что он стоит всех пяти, – сказал
Якуб. – Родить ребенка – значит выразить свое абсолютное со­гласие с человеком.
Если у меня появился ре­бенок, то тем самым я как бы сказал: я родился, познал
жизнь и убедился, что она настолько хороша, что заслуживает повторения.

– А для вас жизнь не была хороша? – спро­сил Бертлеф.

Якуб, стремясь быть точным, осторожно от­ветил:

– Знаю лишь, что я никогда не мог бы с полной убежденностью сказать:
человек – замечательное творение, и его следует умножать.

– Вы мне чрезвычайно нравитесь! – вос­кликнула Ольга, как бы обращаясь к
великому множеству таких, как Якуб. – В силу того, что вы всех людей почитаете
убийцами, ваши собственные убийства перестают быть преступле­нием и становятся
лишь неотъемлемым знаком людского рода.

– Большинство людей вращается в идилли­ческом круге между домом и работой,
– сказал Якуб. – Они живут в безопасном пространстве добра и зла. Их искренне
ужасает вид человека, совершающего убийство. Но достаточно вывес­ти их из этого
тишайшего пространства, и они становятся убийцами, даже не ведая как.
Суще­ствуют испытания и соблазны, которые лишь изредка случаются в истории. И
никто не может им противостоять. Впрочем, совершенно беспо­лезно говорить об
этом. Какое имеет для тебя значение, что теоретически способен был сде­лать твой
отец, если все равно это никак нельзя доказать. Тебя скорее должно занимать, что
он сделал и чего не сделал. И в этом смысле у него была чистая совесть.