Космонавт из Богемии

Родители хотели, чтобы я жил просто, в согласии со страной и соседями, жил в служении миру социализма. А потом железный занавес с грохотом рухнул, и в страну вторглось чудовище из страшных сказок, с его «клиент всегда прав» и рыночной экономикой.

Такова уж человеческая натура: мы никогда не видим своего положения в истинном свете, пока не изведаем на опыте положения еще худшего, и никогда не ценим тех благ, какими обладаем, покуда не лишимся их.

Однако уже на второй неделе во мне поселилась жажда чего-то нового, и акт выплевывания зубной пасты в одноразовое полотенце вместо земной раковины утратил свою новизну.

Оказалось, спагетти, которые мне давали вначале, во время болезни, были худшей пищей из того, что есть на борту, и поэтому им не жалко было отдавать ее потенциальному мертвецу. А теперь, когда стало ясно, что я останусь в живых, мне каждый день приносили разные блюда. В основном курицу по-китайски, борщ, бефстроганов со сметаной, тирамису и ветчину, напоминание о прекрасной Ленке. Все готовилось в микроволновке, но для человека, потерявшего от голода треть исходного веса, это было неважно.

Я делаю еще глоток из его бутылки, и огонь бренди приносит мне идею. В ящике с выпивкой я нахожу две полные бутылки сливовицы и неочищенный самогон. Открываю мини-холодильник – место, запретное для всех, кроме профессора Бивоя. Там покоятся три завернутых в фольгу сэндвича со шницелем и соленым огурцом, батон салями и брусок сыра с плесенью – Бивою этого хватило бы на два перекуса. Я беру все это и вместе с бутылками сую в сумку.

В космосе сон – естественное состояние. Поскольку окружающая среда невосприимчива к действиям человека – вакуум не терпит попыток завоевания, – жизнь становится траекторией из самых простых задач, направленных на чистое выживание.

Торговец пинает тележку, кровь с пальца капает на столовые приборы. Тележка трясется и будто вот-вот развалится. Вокруг начинают собираться зеваки, неторопливо подходит тощий полицейский, жующий куриные наггетсы.

Она вернулась в свою квартиру, а я сел на мостовую чуть дальше ее дома. Поверхность была прохладная на ощупь, и меня приободряли далекие голоса людей, возвращающихся домой с фестиваля пьяными и довольными.

Я приехал на выходные, сменив обеды из KFC и вонь неработающей канализации в общежитии на бабушкины взбитые подушки и запеканку из лапши с салом и ветчиной.

Скафандр был сконструирован так, что я не слышал шипения выделяющегося кислорода, и потому в ушах звучали лишь слабые вибрации легких и сердца. Шум мыслей в теории казался достаточным, однако в реальности успокоения не приносил. Без фонового шума кондиционеров, гула далеких двигателей, скрипов старых домов и урчания холодильников тишина небытия становилась реальной настолько, что мог обделаться любой самопровозглашенный нигилист.