Changer l'eau des fleurs

Очень важно помещать на памятники фотографии, иначе остаются только имя, фамилия и даты. Смерть забирает у людей лица.

О могилах вообще рассказывают много историй – живые любят досочинять жизнь ушедших.

Чудесный сегодня день, правда, мэтр? Я каждый день пьянею от красоты мира. Смерть, печаль, плохая погода, Туссены никуда не денутся, но жизнь всегда берёт верх. Утро неизбежно наступает, свет прекрасен, выгоревшая земля зарастает травой.

— Кажется, здесь произошла драма?
— Нас окружают драмы. Каждая смерть чья-нибудь драма.

Смерть начинается в тот момент, когда о вас перестают мечтать.

Если напеваешь себе под нос мелодии любимого исполнителя, чувствуешь родство душ.

Ночь никогда не бывает непроглядно темной, в конце дороги всегда найдется открытое окно.

Коснуться ладонью детских шелковистых волос – всё равно что пройтись весной в лесу по прошлогодним листьям.

Для путешественников звёзды – указующие знаки, для остальных – всего лишь маленькие огоньки.

В жизни есть всего одна страшная вещь - смерть ребёнка.

Смерть начинается в тот момент, когда о вас перестают мечтать.

Знаешь, со временем всё проходит, забываешь о страстях, не помнишь, как звучал голос, тихо просивший: не возвращайся поздно и, главное, не простудись.

Он превращал нашу кровать в рай, любовью занимался… обаятельно и чувственно, но, как только принимал вертикальное положение, терял яркость.

Сильнее смерти только память живых об ушедших.

Нет такого одиночества, которое нельзя разделить.

Мы все повидали, занимаясь нашим делом, – говорит Пьер Луччини. – Горе, счастье, истинно верующих, быстротекущее время. Нестерпимую боль, несправедливость… Такова жизнь, чего уж там… По большому счету, мы, похоронщики, находимся в самой ее гуще, потому что имеем дело с родственниками, с теми, кто остался на этом свете… Наш отец, да будет земля ему пухом, всегда говорил: «Мы – повитухи смерти, мальчики. Мы принимаем у нее роды, так живите, пока живы, и делайте свое дело…»

Слёзы вымывали из меня мерзкие вещи, больной пот, отраву. Мне показалось, я всё выплакала, но я ошиблась – осталась солёная грязь, похожая на воду, застоявшуюся в канаве после давно прошедшего дождя.

Воспитанницы детских домов довольствуются малым». Мне было семь лет, когда учительница сказала эту фразу моей третьей приемной матери, нимало не озаботясь тем, что я стою рядом. Она, видимо, считала, что я стала невидимкой из-за того, что родная мать отказалась от меня сразу после рождения. И, кстати, «мало» – это сколько?