Marina

Кольвеник всегда говорил, что то, что плохо начинается, может кончиться только лучше, чем началось. Через десять лет Михаил Кольвеник стал одним из самых богатых и влиятельных людей в Барселоне.

В темноте часовен тепло сияли свечи, и улыбались изображения святых.

Старость делает с телом то же, что тупость делает с душой: заражает гниением.

-- Из тысячи людей, покупающих произведение искусства, едва ли один имеет хотя бы отдалённое представление о том, что он покупает. <...> Все остальные покупают не произведение, а имя знаменитого художника, покупают его славу, миф о нём.

В тот день кто-то - наверное, призрак Гауди - изваял в высоте над городом причудливые облачные башни, а небо просто ослепляло синевой

– Ах, молодость… – пробормотал он. – Святой идеализм.

Иногда крупных преступников приходится ловить на мелочах…

El tiempo no nos hace más sabios, sólo más cobardes.

- Порой воображение имеет большее отношение к так называемой реальности, чем факты, Оскар, - ответила мне она. - Мы можем вспоминать только то, чего никогда не бывало.

Нам немедленно были предоставлены для выбора горы будоражащего воображение женского белья. Бесконечно более стимулирующего воображение, чем игра в шахматы.

Мы в силах жить лишь потому, что сохраняем воспоминания об этих чудных моментах счастья - они освещают печальный пейзаж нашего дальнего пути; мы всегда хотим вернуться, снова пережить счастливые мгновения, но никогда этого не достигаем, конечно. Он прав. Для меня счастьем на всю жизнь стали ночные часы той прогулки по Барселоне.

- Известно ли тебе. что ты упомянут в словаре Королевской академии? - ухмыляясь, спросил я его.
Он перевел взгляд с фотокопии на меня - взгляд, способный испепелить на месте.

• Попробуй найти на ту же букву другой греческое слово - "идиот". Может быть, окажется, что не я один так знаменит, что вошел в словарь.

Порой необходимость видеть её, общаться с ней становилась невыносимой, как физическая боль. Я внутренне просто корчился, и никто не мог бы мне помочь.

Наконец дождю надоело созерцать барселонские крыши, и он уполз, ворча, на север. ...Между тучами наверху открылись сияющие синие высоты. Солнце, как большой веселый пес, вылизало с улиц лишнюю влагу.

Он ушел в затворничество так глубоко, как это возможно для человека, он затерялся в самом себе, как в лабиринте.

- Ты не сможешь понять ничего в жизни, пока не поймёшь смерть.

В этом доме теней в конце забытой улицы их, отрезанных от мира, объединяла паутина взглядов и молчания.

Флориан сделал паузу, прочувствованно пыхнув дымом и сарказмом. Этот человек умел смеяться над собой. Он неосознанно жевал сигару, как ребенок – жевательную конфету.