Цитаты из книги Das Gefängnis von Edinburgh

Когда развязку можно угадать, – заключил адвокат, – книга теряет всякий интерес. Вот отчего никто нынче не читает романов.

Глазу нужна перемена, но сердцу - никогда

В своем нетерпеливом стремлении к быстроте люди пренебрегают опасностью и не слушают увещеваний.

Все мы склонны обвинять закон, если он причиняет нам горе

Истина всегда торжествует над созданиями самого пылкого воображения

— Раз закон рождает преступления, — сказала миссис Сэдлтри, — пусть за них и вешают закон. А еще бы лучше — законников. Тут уж никто слова не скажет!

Можно ведь и языком убить человека, не только рукою... Словом, а не только ножичком...

«Нет более назойливого дьявола, чем наши собственные праздные мысли».

Никого нельзя заставить опровергать чепуху, то есть такие обвинения, которых нельзя ни понять, ни объяснить (вот тут он не прав: чем непонятнее составлен иск, тем лучше).

Во всяком случае, если широкое распространение этих национальных симпатий создает дополнительные узы между людьми, привязывая их друг к другу и побуждая оказывать помощь соотечественникам, попавшим в затруднительное положение, то мы полагаем, что свойство это гораздо скорее приводит к щедрости и великодушию, нежели более широкий и беспристрастный принцип всеобщего благоволения, которым иногда прикрываются люди, вообще не желающие никому помогать.

Если бы я только знала, что около вас есть какая-нибудь добрая душа, которая ухаживает за вами и не дает вам тратить своих сил на чтение...

- Бесследно! Мы не исчезнем, не можем исчезнуть бесследно, - ответил Батлер, глядя вверх. - Смерть для нас лишь перемена, но не конец: это начало новой жизни, и её дальнейшее течение будет определено нашими поступками здесь, на земле. ("Эдинбургская темница")

Под влиянием пристрастных чувств многие люди мысленно находят оправдывающие обстоятельства для любых желаемых ими событий; но доказать это другому лицу значительно труднее, ибо необходимость быть беспристрастным порождает гораздо более благоприятные условия для появления возражений, чем мысленные доказательства, приводимые только для себя.

Но тот, кто гордо сознает свою невиновность, неохотно унижается до оправданий.

Наша соседка Англия подобна возделанному полю, где пахарь знает, что вместе с посевом, несмотря на все его старания, взойдет известное количество сорняков, и может заранее назвать и описать их. Шотландия же в этом отношении подобна собственным своим горным лощинам.

Этого уж она никак не могла себе представить, ибо в неведении своем не подозревала, что замечания, считающиеся остроумными в светском кругу, означают в более низком обществе лишь проявление легкомыслия.

— Что надо, матушка? Кто ты такая? — спросил бальи Мидлбург. — Что надо? — угрюмо повторила она. — Дочь мою мне надо, а больше ничего от вас не надобно. — И она забормотала себе под нос: — Всех небось надо величать «ваша милость» да «ваша честь» — нашлись тоже лорды! А поди сыщи тут честного человека! — Тут она снова обратилась к бальи: — Отпустите мою бедную безумную дочь, ваша честь! Ишь ты! «Ваша честь», а ведь всего-навсего внук шкипера из Кэмпвера...

Одни говорили, что мы их побили, Другие клялись, что они победили, А те призывали в свидетели небо, Твердя, что никто победителем не был. Клянусь только в том, что глазами своими Я видел, что битва была между ними.

Над рыцарем-эльфом склонилась ветла, Ветла серебрится, светла, как звезда. Веселая леди к нему подошла, Но больше уж вы не глядите туда.