Угловая комната

– Что заставляет человека писать по-русски о Париже? – спросил он.
– Не знаю. Может, мотив второй по Оруэллу?
– Что за мотив?
– Оруэлл в Why I Write говорил про четыре мотива, заставляющих писать прозу. Второй мотив (я представил, как Серёжа мысленно выводит: Why I Write, Mt. II) называется «Эстетический экстаз».
– То есть?
– То есть автор дрочит на всякие словечки и фразочки, на ширину полей, количество слогов в предложении и прочую херь. Думаю, на крем из спаржи дрочить сподручней, чем на кабачковую икру.

Может ли город, поставивший себя в центр вселенной, отменивший любые числа, которые мы принимаем за год основания или возраст, обративший себя в нечто, что существовало и будет существовать всегда, подобно воде или воздуху, - может ли этот город настолько замкнуться в себе, что, проехав лифтом двести метров от плоскости его проспектов и площадей, охваченных кипучей жизнью, я оказался в пространстве, свободном от его притязаний, откуда могу смотреть сквозь камень и старые крыши, сквозь пятна сирени и призрачный пар над фонтанами, смотреть сквозь открытое окно в комнату, где ты только что проснулась и набираешь неуверенными пальчиками номер, завтавляя вибрировать телефон в моем кармане.

На полу - свадебная фотография: отец - те же поджак и бутоньерка; мама - кремовое платье с кружевамин а шее, крошечные цветы в волосах. Оба напряженно всматриваются в некую точку по ту сторону объектива - в одну на двоих. Оба одинаково бледные - фотография выцвела, будто приравняв их друг к другу, позабыв, как немного нашлось между ними общего в последующие несколько лет, как скоро не стало и того немногого: ей - сын, две-три подруги, почти нищета, еще одна свадьба на шестом десятке; ему - вино, какие-то теплоходы, рестораны, ненадолго Нина, потом срок, вино, инвалидность.