Тьма

Я принимаю решение. Все зависит от меня.

Что там говорил Рузвельт? Нам нечего бояться, кроме самого страха.

– Это место, эта белая империя, – говорит он на французском. – Самое красивое в мире. Такое обширное и неподвижное. Потрясающее. Оно необузданное и дикое и живет в моем сердце и голове, даже если я не здесь. Оно учит нас, что мы маленькие и хрупкие, но это не должно пугать нас в таком месте. Пребывание здесь – это чудо.

Впервые с тех пор как я потеряла Бена, у меня возникло желание быть с кем-то. Кому я смогу довериться. Кто мог бы успокоить и утешить меня, даже на расстоянии.

За всю жизнь, осознаю я, мне никогда не было так одиноко, как сейчас.

Поживи немного для себя, Кейт – у нас долгая зима впереди.

– Не нужно его недооценивать. Он, наверное, знает столько же о русской литературе, сколько о генераторах. То есть очень много.

В конце концов, знать, что у тебя есть проблема, это не то же самое, что справляться с ней – это битва, которую я всегда откладывала на завтра.

Иронично, но, может, это именно тот толчок, который мне и нужен.

Не каждая психика достаточно гибкая, чтобы справиться с экстремальной изоляцией, ощущением, что тебя заперли с маленькой группой людей. Незначительные проблемы могут с легкостью перерасти в сильную вражду. Неприязнь порождается самым простым недопониманием.

Здесь, кажется, мы можем быть, кем захотим, новыми версиями себя – по крайней мере, на время нашего пребывания.

– Не беспокойся так сильно, Кейт. Она не больна, просто беременна. Множество женщин по всему миру переживают это без какого-либо медицинского обслуживания. Давай не зацикливаться на том, что может пойти не так, а вместо этого сфокусируемся на вероятности, что все пройдет хорошо.

– Конечно. И по своей стране тоже, – он сопровождает это глубоким вздохом. – Проклятие всех россиян – даже если ненавидишь это место, систему, оно в крови, вот тут. – Он стучит по груди одним из своих огромных кулаков. – Я скучаю по ней все время. Наша родина.

Мгновенно все оставшиеся опасения насчет приезда в Антарктику исчезают. Даже при всей суровости, блеклости есть что-то волшебное в этом мире и его разлогой, непостижимой пустоте. Воздух кажется до невозможности чистым и острым после загрязненного города. Вдалеке от постоянного шума внутри и снаружи станции тишина окутывает меня, как мягкое и успокаивающее одеяло.

– Похоже, у вас мозговитая семейка, – комментирует Дрю.

Я корчусь в гримасе.

– Мы из тех, кто стремится добиваться большего. Из тех, что отлично выглядят на словах, но кажутся пустыми изнутри. Ничего не бывает удовлетворительным, если минимальным стандартом считается идеал.

– Ты в порядке? – спрашивает он, перекрикивая шум двигателя.

– Да! – Это ложь. Я напугана до смерти. Если я упаду, мне светит сотрясение мозга или, по меньшей мере, трещина в черепе. Я закрываю глаза, пытаясь не думать об аварии, о неожиданном ощущении невесомости, когда машина оторвалась от дороги и полетела по воздуху.

Я настолько же квалифицирована для работы здесь, как и остальные.

И все равно я чувствую себя жалкой заменой человеку, которого они знали и, вероятно, даже любили.

– Добро пожаловать на дно мира, – говорит он с легким американским акцентом...

– Конечно, – отвечаю я, но мой голос ломается. Я все еще обдумываю разговор с Сандрин. Почему после каждого разговора с ней у меня остается чувство, что я что-то сделала не так?

Полярная станция зимой превратилась в любопытную смесь клаустрофобии и одиночества. Сложно по-настоящему уединиться, сбежать от чувства, что живёшь в аквариуме для золотой рыбки, под постоянным наблюдением и все, что ты говоришь или делаешь, записывают и оценивают.
Этого достаточно, чтобы сделать параноиком кого угодно.

Кто убийца, поднимите руку.