Trenul spre Samarkand

Жизнь — это эшелон. Кто-то выходит на одной станции, кто-то на другой. Но важно помнить, что мы все едем в одном направлении.

Сами беспризорники за время в эшелоне уже растеряли весь свой нищенский вид. Были отдраены сестрами до поросячьей розовости и выбриты до блеска. Уши — прочищены и выскоблены. Ногти — острижены. Язвы — прижжены йодом. Словом, пупсы магазинные, а не дети. Только одеты по-прежнему — в лохмотья.

Комиссар — она же нож, лезвие бритвенное: чуть что — и порезался до крови. Ее любить нельзя, только желать.

Чем попрошайничать, помер бы сам — вот матери и легче. А я — ее не слушаю. Я — не сгину.

Прости, брат, не могу. Я — щен твой верный. Слуга твой верный. Тень твоя верная, неотделимая, и не отлепишь меня теперь от себя. Остаться без тебя — не умею. Я теперь всегда за тобою ходить буду и любую стенку, что на пути встанет, сломаю или перегрызу. Зубы есть потому что. Твой навеки потому что.

Внутри меня живет война. Она идет каждую ночь. Всё, что вижу, слышу, вдыхаю и глотаю, воюет с тем, что вижу, слышу, вдыхаю и глотаю.

— Знаете, скольких лежачих я погубила? Эшелон. Целый эшелон, Деев. Две сотни детей. Дура была еще неопытная. Всем отказала — здоровым детям, больным, матерям с младенцами, — взяла только лежачих. Думала, довезу, домчу, всего-то из Астрахани до Москвы… Из двух сотен доехали двадцать.

Оба знали, что чайная беседа эта — и не чайная совсем, и не беседа вовсе, а ожидание, но признаваться в этом друг другу было неловко. А когда гасли в штабном все лампы и темнота наполнялась тихим женским голосом, неловкость исчезала.

— Замуж за меня пойдешь? — спросил без обиняков и предисловий.
— Так вокзальная я, — потупилась та.
— Что было, то быльем поросло, — возразил.
Она кивнула, соглашаясь.

Что расскажет о человеке кличка-прозвище? Многое. О родителях расскажет или о родине. О перенесенных болезнях или сокровенных мечтах. Какие книги человек читал или какие фильмы смотрел. Что едал, где бывал-бродяжил. Иногда — расскажет всю жизнь.