Отрывки из обрывков

Почему баллотирующиеся – в основном мужики? Хотя, правда, есть Терешкова – которую первой из дам забросили в космос, где, очевидно, инопланетяне посоветовали ей предложить в Думе обнулить президентские сроки.

Сегодня книги переводят в электронный вид и в тоненький горящий экранчик помещают полное собрание сочинений Диккенса. Это, с одной стороны, настораживает, но с другой – радует: нажал кнопочку – там большие буковки, планшетик нетяжелый. Говорят, уже есть звук якобы перелистываемых страниц. Осталось только имитировать храп читателя и падение книжки на пол, чтобы было ощущение, что читаешь раритетное издание 1729 года.

Трусость — что-то масштабное, а трусливость — повседневность. Она выражается в поступках: пойти — не пойти, съесть — не съесть, выпить — не выпить. Накапливаясь, она становится биографией.

То, что постфактум, всегда чревато разочарованиями и обидой на самого себя: вернуть ничего нельзя, пересуществовать невозможно, поезд ушел, а ехать надо, но не на чем.

Дружба — лоскутное одеяло биографии. Эти лоскуты из друзей — разной формы, разной величины и разной фактуры. Они постепенно выдираются, и я чувствую, что сейчас просто лежу голый. Остались несколько лоскутков, которыми укутаться и согреться невозможно.

У отказа бывает разная подоплека. Если не могут отказать тому, кто предлагает выпивку, баб и шикарную богемную жизнь, это одно. А если не могут отказать тому, кто о чем-то просит, это другое.

есть артисты, для которых алкоголь до спектакля – табу. В их числе и я. Не потому, что ханжа, а чувствую – мешает. После спектакля – с удовольствием – играешь резво, чтобы быстрее дождаться.

Около «Пятерочки» рядом с дачей, в подвале, – «Белорусские продукты», где мы отовариваемся, потому что сыр, колбаса, выпечка и творог в 17 раз лучше. Парадокс, что при этом в Белоруссии – застенок.

Кстати, интересно, когда все книгоиздание мира перейдет на цифру, чем будут растапливать печи? Боюсь, что цифра горит плохо. Давно пора осуществить мечту грибоедовского Скалозуба «Собрать все книги бы да сжечь!», и при этом «рукописи не горят» – хрестоматийная бессмыслица. Прекрасно горят и горели. Это айфоны, очевидно, плохо прогорают. Какая жалость, что Гоголь до них не дожил. Мы бы имели второй том «Мертвых душ».

Никто и никогда, включая автора, ничего не помнит.

На планете – перепуганные страны, в которых никогда не было настоящих катаклизмов. А Россия только так всегда и существовала: то чума, то блокада, то революция, то голод. И ничего, живем. Вся прелесть нашей страны в том, что нам ничего не страшно.

Желание всех поделиться своей неожиданной, мощной и необыкновенно оригинальной жизнью зашкаливает. Сейчас, когда на это желание еще навалилась техника, само слово «писатель» бессмысленно. Никто не пишет – все только наговаривают на диктофон и друг на друга.

Горючее для физического долголетия организма – цинизм и ирония.

Цитаты вырывают из контекста и кроят из них идеологию. Например, советская фразочка «Семья – ячейка общества» – искаженная цитата Энгельса. Семья – никакая не ячейка общества, а спасение от общества, бункер.

Мелодия ушла, не говоря уже о музыке, осталось только вбивание гвоздей в затылок.

Одна и та же мысль, выраженная разными словами, считается новой.

Графомания – очень опасное занятие, потому что ощущение собственной гениальности порой разбивается о мнения