Jamila

Дождь лил, а я лежал, зарывшись в солому, и чувствовал, как бьется под рукой сердце. Я был счастлив. У меня было такое ощущение, будто я вышел впервые после болезни посмотреть на солнце.

Теперь пойдут дожди, скоро осень. В воздухе уже настаивался по-осеннему влажный запах полыни и намокшей соломы. А что ожидало нас осенью? Об этом я почему-то не думал.

то ли это шептались Данияр и Джамиля, то ли это шелестел по соломе стихающий дождь.

Запыленный ветер набежал из степи, вихрем закружил солому, ударился в пошатнувшуюся юрту, что стояла на краю гумна, и кособоко заюлил волчком по дороге. И снова заметались в тучах синие всполохи, с сухим треском переломился над головой гром. Жутко и радостно стало - надвигалась гроза, последняя летняя гроза.

и счастье и горе его были в красоте Джамили.

И было что-то доброе, всепрощающее в его взгляде, но еще я угадывал в нем упрямую, затаенную тоску.

Но странное дело, казалось бы, тихий и безобидный был Данияр, а мы так и не решались обходиться с ним запанибрата. И не потому, что он был старше нас, - подумаешь, три или четыре года разницы, с такими мы не церемонились и называли их на "ты", - и не потому, что он был суров или важничал, что подчас внушает подобие уважения, нет, что-то недоступное таилось в его молчаливой, угрюмой задумчивости, и это сдерживало нас, готовых поднять на смех кого угодно.

В такие ночи я всегда вспоминал о Данияре. Он обычно ночевал в копнах у самого берега. Неужели ему не страшно? Как только он не глохнет от шума реки? Спит он или нет? Почему он ночует один у реки? Что он находит в этом? Странный человек, не от мира сего. Пологими холмами уходят вдаль берега, в темноте проступают гребни гор. Там, в верховьях, тихо и звёздно.

Его что-то томило, и мне думалось, что вот сейчас он встанет и распахнёт свою душу, только не передо мной - меня он не замечал, - а перед чем-то огромным, необъятным, неведомым мне.

Степь будто расцвела, всколыхнулась, раздвинула тьму, и я увидал в этой широкой степи двух влюбленных. А они и не замечали меня, словно меня и не было здесь. Я шел и смотрел, как они, позабыв обо всем на свете, вместе покачивались в такт песне.

- Поезжай... Оперились вы и по-своему крыльями машете... Да откуда нам знать, высоко ли взлетите? А может, там одумаешься. Поучись - узнаешь... Да не забывай дом свой...

Пусть на Данияре старая шинель и дырявые сапоги, но я-то ведь знал, что душой он богаче всех нас.

Думал : "Почему так непонятна и сложна жизнь?"

Я хочу нарисовать их.
Я испугался собственных мыслей. Но желание было сильнее страха. Я нарисую их такими вот, счастливыми!

Это была потребность выразить себя, не только самому видеть и ощущать мир, но и донести до других свое видение.

Словами не всегда и не все выскажешь...

Это был человек глубоко влюбленный. И влюблен он был - к жизни, к земле.

Равнодушный человек не мог бы так петь, каким бы он ни обладал голосом.

Данияр запел скованным, прыгающим на выбоинах голосом:

"Горы мои, сине-белые горы,
Земля моих дедов, моих отцов!
Горы мои, сине-белые горы,
Колыбель моя..."

Голос у него был хороший, просто не верилось, что это Данияр.

Оцепенев от ужаса, я всем своим существом ощущал тяжесть его груза и нестерпимую боль в его раненой ноге.