Творцы

И Яну вдруг захотелось его ударить. Совсем как в детстве, когда он, не задумываясь, вступал в драку с любым, посмевшим сказать недоброе слово или бросить косой взгляд в сторону его сестры. Потому что тогда если и было ради чего жить, так это Лана. Потому что не было ничего больше, не отравленного ядом отца, не пропитанного горькими слезами матери. Потому что больше вообще ничего не было.

«Я иду сквозь вечность, – подумал Виктор и на мгновение прикрыл глаза. – Сквозь вечность к неминуемой смерти».

– Я вообще «тонкочувствующая», впитываю реальность на раз-два-три.
– Я тоже тонко чувствую мир! Я же писатель.
– Ага, – согласилась Мила, и тут же возразила, – но ты – другой. Ты же еще и журналист. У тебя там внутри своего рода бронежилет. Умеешь впитывать реальность, не пропуская ее глубоко под кожу. А я – нет. Меня обычно пробирает насквозь.
– Хочешь сказать, что я бесчувственный?
– Хочу сказать, что у тебя, – она хлопнула его ладошкой по груди, – броня. И это хорошо.

Пытался, ровно до момента, пока рядом с кромкой воды не материализовался Денис и не принялся сверлить Виктора внимательным взглядом. Умел паршивец смотреть так, что казалось прожжет в тебе дырку своими похожими на угли глазищами.

- Кто вообще придумал эту поговорку: "Бьет - значит любит"? Бьет - значит хочет причинить боль! Хочет убить!

• Я и хотела, - призналась Лана. - Хотела его убить.
• Да я понял, - вздохнул демон и закрыл лицо свободной лапой. - Кажется, только я один и понимаю, что происходит...

Лечившие ее психиатры боль выскребли, оставив внутри звенящую пустоту размером с вселенную. И когда она шла по постепенно погружающимся во тьму улицам Питера, сквозь нее проносился ветер, заполняя сознание до краев. И казалось, что ее нет.

Странно, но после того, как ее выписали из больницы, Петр Евгеньевич был, пожалуй, единственным, кто понял, что прежней Ланы больше нет и не будет - она умерла. Остальные надеялись и отравляли ее жизнь своими надеждами. Все эти тихие вздохи, спрятанные слезы, невысказанное чувство вины. И она пыталась, старалась стать похожей на себя прежнюю, выходил же не то призрак, не то зомби.

Да и если искать виноватых, карабкаясь по истории, можно до большого взрыва добраться!

Конечно, за писателя его никто не считал, но, по крайней мере, со словами у него никогда не было проблем - он всегда умел складывать их в предложения. Иногда даже удачно.

- И чего это ты на журавликов загадывать собралась?
Лана неопределенно пожала плечами:

• Да как и все - миллион долларов и вертолетик.

– Зато, – гордо произнес Ян, – я покусился на творчество твоей подруги. Угадай-ка, кому она нарисует обложку?
– Мила! Ты что, добровольно согласилась, чтоб он привязал тебя к батарее? Бедная, бедная девочка… У этих писателей у всех одно на уме – лишь бы обложку крутую заполучить, да еще и на халяву.

В жизни каждого ребенка есть два главных страха: стать похожим на своих родителей и, наоборот, не стать. Яну достались оба этих страха, и он до сих пор не знал, как с ними бороться.

Пламя в чашах взметнулось вверх, слилось в одно, метнулось к Лане, желая испепелить, уничтожить, потому что она и была выгоревшей. Какое точное определение – выгоревшая, как хорошо оно объясняло творившееся с ней в последние три года! И как же легко теперь, когда она, наконец-то, услышала его. Только почему так медленно?
«День затянувшейся смерти…»

– Огонь – это не только сила, но еще и страсть, – сильный глубокий голос прокатился по залу, заставив пламя в чашах задрожать. – Чем сильнее страсть, тем сильнее творец. Огонь можно объединять, им можно делиться, даже с выгоревшими – ровно до того момента, пока выгоревшие не потянуться к Огню Священному, к сути нашего бога. Потянутся и сгорят. Потому что контролировать божественный огонь под силу только божеству.

И потом, я, конечно, всемогущий, но не всехочущий. Это, знаешь ли, совершенно разные вещи!

Вот мужики пошли... Ни лампочку заменить, ни девушку встретить.

Мы умеем делиться лишь горем и болью, даже когда пытаемся запереть их внутри.

– Да ты профессиональный медиум, – восхитился Ян и не удержавшись добавил: – И как там дела в аду?
– По его словам, пасмурно, сыро и очень похоже на Питер.