To Paradise

Настроение в шаттле тем утром было очень напряженное: не столько тишина, сколько полное отсутствие звука.

Жалость к себе - некрасивая черта для мужчины, - говорила бабка.

А для женщины?

- Тоже некрасивая, но хотя бы понятная. У женщин куда больше причин себя жалеть.

Осмотрительно - какое депрессивное слово в устах такого молодого человека. Слово из времен более давних, чем времена моего деда, слово, которое не должно бы было вновь пробиться в наш словарь.

Проблема второй попытки: зная, что ты можешь исправить, ты одновременно знаешь, на что повлиять не получится,  - я никогда не тосковал по неведению так, как тоскую сейчас.

Мне никогда не казалось, будто жизнь - спасение или продление жизни - это всегда самый лучший выход. Чтобы быть хорошим врачом, в это необходимо верить, знать в самых потаенных глубинах души, что жизнь лучше смерти, верить, что смысл жизни просто в том, чтобы жить дальше.

Твой спутник - это щит и без него одиночество прокрадывается тайком, как привидение, просачиваясь сквозь оконные рамы тебе в глотку, заполняет скорбью, которой не в силах сопротивляться никто.

Когда он рассказал Иден, что волнует Чарльза и его друзей, она ответила: только у белых мужчин такой пунктик на своем наследии. В смысле? - спросил он. "Только те, у кого есть реальный шанс остаться в истории, зациклены на том, как именно они в ней останутся, - сказала она. - У нас-то на это нет времени, нам бы выжить".

Тогда я начинала раздумывать, не пойти ли мне на площадь и не подождать ли, пока эта женщина снова подойдет ко мне, — не ради порошка, который заставил бы Дэвида влюбиться в меня, а ради другого порошка — порошка, который заставил бы меня поверить, что кто-то вообще способен меня полюбить.

Страх тех лет - страх сказать глупость, не найти нужных слов - не давал ему проявлять отзывчивость, и лишь много сожалений спустя он понял, что поддержка может быть любой, главное - её предложить.

Невежда умирает точно так же, как и интеллектуал. Разницы в итоге нет никакой.

нынешнее общество не предназначено для одиноких и ни к чему не привязанных – впрочем, и прежнее не было, как бы нам ни хотелось верить в иное

Что же это за мир? Ради какого мира она живёт? Скажи мне, что всё будет хорошо, Питер. Скажи мне, и я поверю, в последний раз поверю.

Но иногда, такими вот летними ночами, ему казалось он точно знает, чего хочет. Он хотел быть где-то на полпути от своей нынешней жизни, в кровати, на дорогих хлопковых простынях, рядом с человеком, которого он полюбил, и на улице, срезая путь через парк, визжа и прижимаясь к друзьям, когда в сантиметре от его ноги пробегает выскочившая из тени крыса, быть пьяным, неудержимым, отчаянным, прожигать жизнь и чтобы никто не возлагал на него никаких надежд, даже он сам.