Цитаты из книги Муравечество

разве нас не должны видеть такими, какими мы хотим, чтобы нас видели?

что за культура не дает людям свободу восприниматься так, как они того хотят?

несчастным непривлекательным детям скармливают ложь о гадком утёнке так же, как гусям скармливают кукурузу, прежде чем пустить на паштет

женщины живут в страхе из-за сочетания разницы в размерах между полами и культуры токсичной маскулинности и задача мужчин - вести себя вежливо и уважительно к женщинам, распознавать социальные сигналы и действовать соответственно

Шрам из "Короля льва" - вот наше тайное "я", и вместо того, чтобы изо всех сил пытаться включить хотя бы эту бледную анимационную тьму в наше существо, мы пытаемся еë искоренить, потому что "Дисней" научил, что Шрам - это зло и его нужно уничтожить.

Мы воспеваем и вознаграждаем женщин за то, что они ухаживают за собой. А теперь и мужчин, все больше и больше. Несомненно, традиционный американский идеал маскулинности - это сила и мышцы, но не напоказ, не мышцы ради мышц. Прежде мы восхищались мужчинами, чьи мышцы были результатом работы или спорта, а не сознательной погони за мышцами.

Это всё, о чем мечтал Арвид. Не эту жизнь я представлял для себя, и я исключительно успешен в том, чтобы ею не жить, но не жил я и той жизнью, которую себе представлял.

Мне кажется, на самом деле я жажду унижения. Это иронично или как минимум любопытно, ведь в реальной жизни как раз унижения я больше всего боюсь и его же чаще всего испытываю. И всё равно несчастен. Почему?

Мы застряли в настоящем. Старик стар. Молодёжь молода. Подросток подрастает. Мы не способны увидеть в жизни путешествие. Там, где мы сейчас, - не там, где мы начинали. И совсем не туда мы направляемся.

Возможно, позвонит сегодня, но нет, не позвонит, не сможет, не захочет, ей это больше не нужно, она мертва, она прямо сейчас смеется с кем-то другим, она старая и непривлекательная, она до сих пор невероятно моложавая, она вообще обо мне не думает, она получила второе образование и теперь психолог, юрист, глава отдела закупок в музее искусств. Никак не узнать.

- Я родился в 1900 году.

• Значит вам 119 лет.
• Да, сэр.
• Мне казалось, вы говорили 1908-й?
• Тысяча девятисотый.
• Хорошо. Какие ваши самые ранние воспоминания?
• Из прошлого или из будущего?
• В каком смысле из "будущего"?
• Ну, память работает в обе стороны.

- Здравствуй, дятел. Кто это тут у нас? Кто это тут у нас такой? Как дела? Привет. Привет. Он перепрыгивает на противоположную сторону ствола. Молчит. Мудак.

Несчастным непривлекательным детям скармливают ложь о гадком утенке так же, как гусям скармливают кукурузу, прежде чем пустить на паштет.

- Герберт, - говорю я. - А что, если эта непонятная куча - это мы?

• Это как? - спрашивает Герберт.
• Ну вот представь, что нас таких много...
• Меня и тебя?
• Да. Меня и тебя, но только как бы наших детей из будущего, которые слиплись вместе, когда летели назад во времени, - все слиплись в одно, в единый чудовищный кусок мяса. Так, можбыть, это на пляже совсем никакое не морское чудовище, а просто мы?
• Я и ты?
• Просто мысль. Но заставляет задуматься.

Оно приземляется с бумом, из ниоткуда, вне времени, вне порядка, залетело из будущего или, возможно, из прошлого, но приземлилось здесь, в этом месте, в этот миг, а это мог быть любой миг, а значит, как нетрудно догадаться, это никакой миг. Похоже, оно - это фильм.

По моему непопулярному мнению, мы должны прощать гениям их причуды. У художников должна быть свобода выражать и исследовать темнейшие закоулки своего подсознания.

— Позвольте, я скажу вот что: искусство привлекает нас только тем, что раскрывает самое тайное в нас самих.

— Это…

— Годар, да. Ваш герой, не так ли?