Цитаты из книги Неразлучные

считаю, что у меня не хватит сил. Сил всегда хватает. — Она нервно сцепляла и расцепляла пальцы, но лицо ее оставалось бесстрастным. — Моя беда в том, что мне не хватает веры

в книгах люди признаются друг другу в любви, ненависти, они не бояться рассказывать все, что происходит у них в душе, почему же в жизни такое невозможно?

— Согрешить можно в любом возрасте, и любовь не оправдывает все.

— Мать будет пытаться выдать вас замуж?

— Похоже, это уже началось, — засмеялась Андре. — Есть тут один тип из Политеха, он дотошно расспрашивает меня о моих вкусах. Я сообщила ему, что мечтаю об икре, домах моды, ночных кабаках, а мой тип мужчины — Луи Жуве.

— Он поверил?

— Бедная Малу! Она два дня бегала по подружкам советоваться, и все убеждали ее согласиться. Особенно Гита. — Андре хмыкнула. — Гита говорит, что в двадцать восемь лет невыносимо проводить ночи в одиночестве!

— А с человеком, которого не любишь, лучше?

У Галларов разрешалось пользоваться пудрой, а моя мать, ее сестры и подруги это осуждали. «Грим портит цвет лица», — утверждали они. Мы с сестрами не раз замечали, глядя на скверную кожу этих женщин, что чрезмерная забота о цвете лица явно не шла им впрок.

Хороший ученик, хороший сын, хороший христианин, Паскаль казался мне порой слишком правильным и напоминал семинариста-расстригу; я тоже многим раздражала его.

— Ваша бабушка была очень деспотичной?

— Да. — Андре на миг задумалась. — Мама говорит, что Бог милостив, что он посылает нам испытания, соразмеряя их с нашими силами, что он поможет Бернару и поможет мне, как когда-то помог ей.

— Вы еще верите в Бога?

В тот вечер правда не страшила меня, и я не колебалась:

— Больше не верю. Уже год как не верю.

— Я догадывалась. — Она приподнялась на подушках. — Сильви! Не может же быть, чтобы существовала только одна эта жизнь!

— Я больше не верю, — повторила я.

— Иногда верить трудно. Почему Бог хочет, чтобы мы были несчастны? Мой брат говорит, что это проблема зла и отцы церкви разрешили ее давным-давно. Он повторяет то, чему его учат в семинарии, но мне этого недостаточно.

Почему я ни разу не сумела дать ей почувствовать свою любовь? Она казалась мне таким недосягаемым совершенством, что я считала ее абсолютно счастливой. Я чуть не расплакалась от жалости к нам обеим.

— Вы любите пьяную вишню?

— Никогда не пробовала.

На полках выстроились сотни банок с вареньем, накрытых пергаментом, где была написана дата и название плодов. Там же стояли банки с фруктами, консервированными в сиропе и в алкоголе. Андре взяла банку с вишней и отнесла на кухню. Поставила на стол. Наполнила деревянным половником две вазочки и слизнула прямо с половника розовую каплю.

— Бабушка водки не пожалела, — сказала она. — Так и опьянеть недолго!

— Как вам кажется, у животных есть душа? — спросила меня Андре.

— Не знаю.

— Если нет, то это страшно несправедливо! Они так же несчастны, как люди. И не понимают почему, — сказала Андре. — Это ведь еще хуже, когда не понимаешь.

Мама считала, что стрижка — это дурной тон, и я закалывала шпильками унылый пучок на затылке.

— На уроках катехизиса нас учат, что мы должны уважать свое тело. Значит, продавать себя в браке так же плохо, как продавать себя на улице, — заключила она.

— Мало радости проводить целые дни рядом с человеком, которого не любишь, — сказала я.

— Да ужас просто!

— Моя тетя Луиза, мать Гиты, утверждает, что в тот миг, когда жених и невеста произносят сакраментальное «да», они мгновенно влюбляются друг в друга. Понимаете, для матерей эта теория — настоящий подарок. Не нужно беспокоиться о чувствах своих дочек: Бог все устроит.

— Никто не может всерьез в это верить, — удивилась я.

— Гита верит. — Андре помолчала. — Мама до такого, конечно, не дошла, но она говорит, что, когда вступаешь в брак, обретаешь благодать от Бога.