Горизонт событий

Субъективная память почти такая же абстракция, как и вера. Есть что-то, что помним только мы: не сохранилось записей, нет и не было фотографий, люди потерялись где-то среди годов жизни или вовсе ушли из нее. Остается только наша уверенность в том, что эти воспоминания соответствуют некой действительности прошлого времени, что события происходили, друзья и знакомые существовали, но никаких оснований для этой уверенности нет. Что мы имеем ввиду, когда говорим: я помню? Во что превращается воспоминание через десятки лет? И воспоминание ли это, или, может быть, сон, зацепившийся за сознание, или вовсе – история, которую мы придумали себе когда-то и за долгие годы поверили в ее реальность?

Гадательное ожидание соседа по купе давно потеряло интригу: ни красавиц с драматичной судьбой, бегущих от злого рока, ни гениев не от мира сего, ни кругосветных скитальцев. Как правило, им оказывается ровесник и социальный одноклассник: пристойный костюм, чуть лишнего веса, немного залысин, часы, которые смотрятся дороже, чем стоят. «Здравствуйте! – Добрый вечер!». Иногда доходит даже до нескольких реплик: «А Вы чем занимаетесь? – Я коммерческий директор компании Икс Плюс. – А я директор по продажам корпорации Игрек Минус. – Знакомое что-то, это стройматериалы? – Нет, упаковка». Вот и весь разговор.

Проклятая петербургская деликатность: нет, чтобы сказать прямо: «Извините, я планировал провести этот вечер в одиночестве», ну или хотя бы: «Тут занято». Надо обязательно не возражать, а потом сидеть с надменно-кислой физиономией, как будто кто-то впереди тебя пролез в очередь. Впрочем, не исключено, что и мой сосед руководствовался схожими побуждениями, заставляющими непременно составить компанию человеку, которого увидел впервые в жизни полчаса назад и с которым едва перекинулся несколькими фразами, словно пройти мимо будет невежливо.

Я кое-как протолкался к стойке, взял сразу две кружки «Жигулевского» и нашел себе место у окна рядом со входом. Поверхность стола была горячей и липкой. Я залпом выпил сразу половину кружки, закурил и стал смотреть в окно, рассеянно прислушиваясь к разговорам. Говорили, как водится, о злободневном: о дыме, рассказывая небылицы о том, что в области уже сгорело несколько деревень, но об этом, понятно, молчат; об Америке и неизбежной войне: «деверь моего свояка в ракетных войсках служит, так он говорит, что уже и дата назначена»; про Афганистан – и слухи превосходили самые мрачные повести зарубежных пропагандистов; о квартальной премии, начальнике-идиоте, злой жене, мужьях Пугачевой и НЛО, который точно видели прошлой ночью над Сестрорецком.

В далекие и романтические годы хрущевской оттепели фарцовка и прочий связанный с иностранцами сомнительный промысел были чем-то революционно-бунтарским, формой общественного протеста, когда в большей степени важны были не деньги – хотя и деньги, конечно, - а образ жизни, яркий, рисковый, иной, чем у большинства, которое всегда представляется молодым пассионариям унылым и серым. Фарцовщики были стилягами капитализма, у иностранцев выменивали на копеечные сувениры с советской символикой пластинки Beatles и Элвиса Пресли, вились вокруг автобусов «Интуриста», замирая от сладкого страха и прячась от сопровождающих особистов, как шкодливые школьники от строгих учителей, тратили выручку на девочек, рестораны и внешнюю атрибутику того манящего призрака, что называется красивой жизнью.

Впереди двор сужался, превращаясь в проход между стеной и выступом дома с окнами на три стороны и входной дверью на лестницу, которую можно было назвать как угодно, но не парадной. За проходом был узкий продолговатый двор с дверью черного хода в замусоренном тупике и низкой сумрачной аркой, ведущей дальше, в лабиринты квартала Кракенгагена. Я немного покружил по каменным катакомбам: четыре, пять, шесть дворов, тесных, как устремленные в марево жаркого небо печные трубы – и такие же закопченные; дворницкие, открытые настежь толстые двери подвалов, в сырую тьму которых вели стершиеся ступени, покосившиеся сараи с жестяными крышами, протекшие мутной и кислой жижей помойные баки, почерневшие от грязи окна в арках дворов, провалы в асфальте, прикрытые досками, будто волчьи ямы, двери и таблички с номерами квартир, перед логикой последовательности которой спасовал бы и Фибоначчи, недружелюбные озабоченные коты и звуки неистового утреннего скандала, доносящиеся из открытого окна кухни.

Условный дикарь, впервые увидевший самолет, отождествит его с птицей, и не владея знаниями об устройстве самолета, увидит – именно увидит! – перья, клюв, глаза и когтистые лапы вместо шасси. Когда человек сталкивается с незнакомым и необъяснимым явлением, то мозг помогает ему справиться с увиденным, в итоге встреча в лесу с чем-то или кем-то неведомым превращается в столкновение с лешим, свиданием с эльфом, контактом с инопланетным пришельцем или следствием воздействия нелинейной электромагнитной флюктуации. А Вы говорите, объективная реальность.