Something Happened

Годы летят слишком быстро, дни тянутся слишком долго.

Пусть все перемрут. (А как они помрут, мне все равно – я великодушен.)

Даже лучшие кондитерские фабрики употребляют теперь суррогат взбитых сливок, который похож на взбитые сливки больше самих взбитых сливок. У них вкус дерьма. Всем, кроме меня, на это наплевать.

Нам придется купить дом побольше, уж очень мал в нашем теперешнем доме кухонный стол.

Теперь мне уже кажется: в сущности, мы почти не меняемся с возрастом. Просто душа наша покрывается шрамами, рубцами или мозолями, и, когда удается, мы забываем, что там под ними. Пока случай нам об этом не напомнит.

-Послушайте, кем вы хотите стать, когда вырастете?
-Хочу никогда не выходить замуж,- уныло бормочет дочь,- и хочу, чтоб не было детей.
-Работать на заправочной станции,- отвечает мой мальчик.
-Что ж, это уже лучше,- говорю я и одобрительно киваю. А почему бы и нет? Завести собственное дело? Это не лишено смысла. Немалые льготы- от компаний Теклас, Шелл, Галф и других. Безусловно. Это уже кое-что. Для начала. Совсем неплохо. -А почему?
-Мне нравится запах бензина.

Всегда хотел развода. Мечтаю о разводе. Всю жизнь этого хотел. Еще и не женился, а уже хотел развода. За все годы, что женат, едва ли было шесть месяцев — нет, хотя бы шесть недель! — когда я не хотел бы покончить с этим браком и развестись. У меня никогда не было уверенности, что я хочу жениться. Но я всегда знал, что хочу развода.

И теперь я предпочитаю оставаться таким, как есть, хотя, в сущности, не нравлюсь себе и даже не знаю толком, что же я такое.

Теперь мне иногда кажется, что бывали в моей жизни долгие полосы, когда я вовсе не существовал. Что же случилось со всеми этими действительно важными кусками моего прошлого, которые исчезли у меня из памяти, а никто другой их не заметил или не запомнил? Никто никогда их не вспомнит. Теперь уже не отыскать все части моего «я», не собрать воедино. А значит, моя жизнь не вполне достоверна.

Пожалуйста, пускай Господь Бог будет нашим пастырем, но, сколько бы уже у нас всего ни было, мы желаем еще очень многого. А если ничего больше нам не достанется, мы и Господа Бога уволим, выставим на пенсию или отодвинем в сторонку.

У Бога нет ЭВМ. Ему пришлось обходиться глиной – а это не слишком удобный материал – и ребром человеческим, что было чуть легче.

Все мало-помалу распадается, и скоро ничего уже не останется. Ни газет, ни журналов, ни универмагов. Ни кинотеатров. Только магазины уцененных товаров да наркотики.

Уволена в связи с самоубийством.

А вообще слабовато это орудие мужского превосходства, вселенский проводник энергии, действующий только приступами. Не удивительно, что нам приходится пускать в ход еще и кулаки и поднимать крик на кухне.

Я перед ним трепещу. В такие отношения мы были поставлены с самого начала, еще прежде, чем познакомились. А он простак. Гораций Уайт – простак; и однако, я был подготовлен лебезить перед ним еще прежде, чем узнал о его существовании. Что же случилось с моим мальчиком и со мной, что сделало нас такими раболепными?

Она куда смышленее моей жены, а это значит, для начала, что она (в отличие от жены, какова она пока) станет спать с чужими мужьями (и не слишком долго будет восхищаться собственным мужем). Пресечь это я не могу. Не могу воевать с целой культурой, с окружением, с эпохой, с прошлым, не могу все это отменить, свести на нет (тем более что это прошлое и окружение не только ее, но и мое, и сам я – солидная часть ее прошлого и ее окружения), и ведь я сам столь презренно ко всему этому приспособился.