Шабатон. Субботний год

– Жаль, что католиков там не особенно привечают.
– У нас очень сильная и очень злая память, – с вызовом отвечал доктор Островски, мстительно цитируя воблу.
– И вас можно понять, – подхватил историк. – Только поэтому вы еще существуете как народ, в отличие от иберов, аланов, вандалов, визиготов и многих других, от кого и следа не осталось.

Подавляющее большинство однокашников по институту терпеть не могли сопромат, а вот ему никогда не было скучно в мире ребер жесткости, несущих балок и сложных расчетов на прогиб. Любой материал, от шелковой ткани до нержавейки, с детства казался Игорю живым телом. Там, где другие видели тряпку или деревяшку, он различал сопряжение мышц, сетку волокон, сцепление сухожилий, трепещущий комок плоти.

– Кнопка не работает? – радостно переспросил тот. – И не должна работать! Сначала нужно подняться на четырнадцатый и пройти направо до конца, до двери с надписью «Этаж № 17».
– Семнадцатый этаж на четырнадцатом? – удивился Игаль. – Это что-то новенькое.

Время в Израиле течет вдесятеро быстрее обычного, поэтому и понятие «старые деньги» имеет здесь несколько иной смысл, чем в какой-нибудь отсталой Италии, где оно ассоциируется с княжеским титулом и дворцом с картинами Тициана и окнами на Канал Гранде.

– Мама, я тебе говорил, что у меня начинается шабатон. Это такой свободный субботний год с сохранением содержания.

Мне иногда кажется, что свобода – химическое вещество, гормон типа адреналина или тестостерона. Ее выплеск просвечивает суть человека лучше любого рентгена, и эта суть далеко не всегда привлекательна. Посмотри, сколько здесь ревности, эгоизма, тщеславия, низменной жадности. Посмотри, как они толкают друг друга локтями, как ходят по головам своих же друзей и союзников…

Так ничего и не решив, он шагнул вправо и тут же отшатнулся, наткнувшись на незаметно подошедшую пару.
– Пардон…
– Алкоолик! – возмущенно выпалила женщина и потянула своего спутника прочь, подальше от неприятностей.
Значение этого французского слова было ясно без перевода, что могло, вообще говоря, послужить ободряющим признаком того, что далеко не все в мире одинаково чуждо и непонятно потерявшемуся человеку.

Но, видимо, есть границы и у безграничного...

Детям жизненно важно ощущение безопасности. Собственно, уверенность в родительской любви представляет собой всего лишь разновидность этого чувства.

Вот ведь насколько неисповедимы извилистые пути ассоциаций!

Он застонал от нового приступа головной боли. Надо бы попасть в ванную, в душ, причем немедленно. Вот только как встать? Религиозный приятель Игаля по Техниону настоятельно советовал произносить перед этим короткую молитву: мол, помимо чисто божественного смысла, есть в этом обычае и медицинский компонент, потому как слишком резкий переход в стойку дурно сказывается на здоровье.

Беды, Игорёк, как волчья стая: сбегаются на запах страха. Если от тебя воняет этой гадостью, то все – пиши пропало, набросятся скопом да и сожрут с потрохами.

Судя по запаху – вернее, его отсутствию, – кофе выдохся два-три десятилетия тому назад.

– Возможно, я неправа, но «каждому» все-таки предпочтительней жить с женщиной. Или с мужчиной. Или с козой. Но жить с народом, да еще и революционным, наверняка очень утомительно.

Можно предать что угодно и кого угодно, но только не собственного ребенка. Материнская измена заклеймена самой природой – в отличие от прочих измен, придуманных людьми и потому зависящих от угла зрения.

— Ты еще не видел других моих талантов…

Она произнесла это без улыбки и по секундному смятению в глазах доктора Островски поняла: мой. Мой с потрохами, вот хоть прямо сейчас бери и кушай. Даже скучно. А может, и не скучно – посмотрим по настроению.

– Все, – повторил профессор Эррера. – Я понимаю, что в школе нас с тобой учили иначе, но красный террор начался куда раньше мятежа, еще при власти республиканцев. По всей стране убивали и кастрировали священников, расстреливали классовых врагов, ликвидировали несогласных. Кого нужно винить в этом, если не тогдашнее правительство? Весь этот век – жуткое, кровавое время, а тридцатые годы – особенно. Повторяю: не стоит копаться в прошлом.

– Ну да, – кивнул Игорь. – Вот и Наташа говорит, что время виновато. Ох уж это время – надо бы и его тоже на прииски да в расстрельный коридорчик. Что бы оно тогда сказало? Наверно, что-нибудь похожее, только уже про людей. Мол, люди такие были, страшные. А оно, времечко, вовсе ни при чем.