Хамелеонша

Нечто подобное со мной случалось только во время превращения. Нет, не после него – ощущать себя в чужом теле и мучиться потом от отдачи я ненавидела, – а в краткие мгновения мучительного перерождения. В какой-то момент время останавливается, и ты уже не ты, а нечто большее, не связанное законами этого мира, вообще никакими законами. Неразрывно сопряжённое с болью превращение дарило радость очищения, гибели и возрождения, пьянящей свободы. Когда собственная оболочка уже содрана, а чужая ещё не наросла, я словно бы познаю свою истинную глубинную сущность, соприкасаюсь с чем-то древним и исконным внутри себя, открываю себя заново. Слышу шёпот далёких предков в крови и незнакомцев, с которыми никогда не встречусь, но чьи души для меня как на ладони. Становлюсь подлинной собой и всеми людьми одновременно, разрываюсь от их эмоций и делюсь своими. Мне ведомо то, что творится в каждом уголке земли – абсолютное знание, ускользающее с последним спазмом, как предрассветный сон.

— Вчера без него вы были добрее…
— У вас нет стыда.
— Что вы, миледи, я и сам не знал, куда деваться от смущения те оба раза, что вы вдруг принимались обнажаться при мне.
— Вы умело скрывали смущение.
— Принцев с детства учат держать лицо, – с достоинством ответствовал он.
— То есть совести у вас не было уже тогда.
Я и сама понимала, что нарываюсь, но остановиться не могла. А Бодуэн не осаживал, будто приглашая заходить всё дальше, нарушая границу.
— Быть может, в этом мы схожи? – помолчав, ответил он.