Märkmeid surnud majast

Нет ничего ужаснее, как жить не в своей среде.

В остроге бывало иногда так, что знаешь человека несколько лет и думаешь про него, что это зверь, а не человек, презираешь его. И вдруг приходит случайно минута, в которую душа его невольным порывом открывается наружу, и вы видите в ней такое богатство, чувство, сердце, такое яркое пониманье и собственного и чужого страдания, что у вас как бы глаза открываются, и в первую минуту даже не верится тому, что вы сами увидели и услышали.

Был бы только виден восторг, а приличия ничего не значат!

Главное, думал я, надо приехать не первым, а то подумают, что я уж очень обрадовался. Но таких главных вещей были тысячи, и все они волновали меня до бессилия. Я собственноручно еще раз вычистил мои сапоги; Аполлон ни за что на свете не стал бы чистить их два раза в день, находя, что это не порядок.

Ну а как я, например, себя успокою? Где у меня первоначальные причины, на которые я упрусь, где основания? Откуда я их возьму? Я упражняюсь в мышлении, а следственно, у меня всякая первоначальная причина тотчас же тащит за собою другую, еще первоначальнее, и так далее в бесконечность. Такова именно сущность всякого сознания и мышления. Это уже опять, стало быть, законы природы.

А человеколюбие, ласковость, братское сострадание к больному иногда нужнее ему всех лекарств.

Всякий, кто бы он ни был и как бы он ни был унижен, хоть и инстинктивно, хоть бессознательно, а все-таки требует уважения к своему человеческому достоинству.

В русском характере столько положительности и трезвости взгляда, столько внутренней насмешки над первым собою…

если б и было во мне великодушие, то было бы только мне же муки больше от осознания всей его бесполезности.

Оставьте нас одних, без книжки, и мы тотчас за-путаемся, потеряемся, - не будем знать, куда при-мкнуть, чего придержаться; что любить и что не-навидеть, что уважать и что презирать? Мы даже и человеками-то быть тяготимся, - человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть каки-ми-то небывалыми общечеловеками.

Я был болезненно развит, как и следует быть развитым человеку нашего времени.

Они же все были тупы и один на другого похожи, как бараны в стаде. Может быть, только мне одному во всей канцелярии постоянно казалось, что я был трус и раб; именно потому и казалось, что я был развит.

До болезни тоже боялся я быть смешным и потому рабски обожал рутину во всём, что касалось наружного; с любовию вдавался в общую колею и всей душою пу-тался в себе всякой эксцентричности.

То ли дело всё понимать, всё сознавать, все превозможности и каменные стены; не примиряться ни с одной из этих невозможностей и каменных стен, если вам мерзит примиряться;

Чёрного кобеля не отмоешь добела.

Да, очень трудно бывает распознать человека, даже и после долгих лет знакомства!

Цивилизация выработывает в человеке только многосторонность ощущений и… решительно ничего больше. А через развитие этой многосторонности человек еще, пожалуй, дойдет до того, что отыщет в крови наслаждение.