Цитаты из книги Жёлтая стрела

Интерес здесь вызывает прежде всего позиция правоохранительных органов и министерства пропаганды. Гестапо, которое вполне могло стереть человека в пыль за невыход на добровольные сверхурочные работы по случаю дня рождения фюрера или его овчарки, которое вполне могло отправить в концлагерь за найденный в уборной клочок газеты с портретом Риббентропа, никак не реагировало на доносы по поводу слишком вольных рассуждений об оружии возмездия. Наоборот, после того как исчезло несколько десятков доносчиков, стало ясно, что такие разговоры негласно поощряются властями; патриоты сориентировались и стали доносить на не желавших участвовать в обсуждении этой темы — и оклеветанный исчезал в течение трех дней.

Валерка, занятый второй бутылкой, в которой отчего-то оказалась тугая пробка, не заметил, как ребенок приблизился, а обернувшись на его голос, очень разозлился. — Ты! — сказал он. — Вас в школе не учили, что детям у качелей и песочниц делать нечего? Мальчик подумал. — Учили, — сказал он. — Так чего ж ты? А если б мы, взрослые, стали бы к вам на помойки лазать? — В сущности, — сказал мальчик, — ничего бы не изменилось. — Ты откуда такой бойкий? — с недобрым интересом спросил Валерка. — Да ты знаешь, что у меня сын такой же? Валерка чуть преувеличивал — его сын, Марат, был с тремя ногами и недоразвитый — третья нога была от радиации, а недоразвитость — от отцовского пьянства. И еще он был младше.

С утра весь город узнавал, что дают в винном. Бесполезно было бы пытаться понять как — об этом не сообщали по радио или телевизору, но все же каким-то странным образом это становилось известно, и даже малыши, обдумывая планы на вечер, вполне могли думать что-нибудь вроде: «Ага… сегодня в винном портвейн по два девяносто… папа будет после восьми. А водка уже кончается. Значит — до одиннадцати…» Но они не задавались вопросом, откуда это узнали, — точно так же, как не спрашивали себя, откуда они знают, что сегодня стоит солнечная погода или, наоборот, хлещет проливной дождь.

Но у меня есть подозрение, что Лета – это не те воды, в которые мы вступаем после смерти, а река, через которую мы переплавляемся при жизни. Мост у нас под ногами. Но есть ли берега? Границы, по которой я иду, я не помню. Границы, к которой приближаюсь, не вижу. Можно ли говорить, что я иду откуда-то или куда-то? И всё же меня утешает сходство жизни с прогулкой по мосту, который я отчаялся пересечь. В сущности, думаю я иногда, я ведь не делал в жизни ничего иного, а только мерил шагами этот висящий в пустоте отрезок никуда не ведущей дороги – мост, который я так хотел перейти.

- У тебя, Омочка , внутри есть душа, - говорила она, и она выглядывает сквозь глазки, а сама живет в теле, как у тебя хомячок живет в кастрюльке. И душа - часть Бога, который нас всех создал. Так вот ты и есть душа.

• А зачем Бог посадил меня в эту кастрюлю? - спрашивал я.
• Не знаю, - говорила старуха.
• А где он сам?
• Всюду, - отвечала старуха и показывала руками.
• Значит я тоже Бог? - спрашивал я.
• Нет, - говорила она. - Человек не Бог. Но он богоподобен.
• А советский человек тоже богоподобен? - спрашивал я, с трудом произнося непонятное слово.
• Конечно, - говорила старуха.
• А богов много? - спрашивал я.
• Нет. Он один.
• А почему в справочнике написано, что их много? - спрашивал я, кивая на справочник атеиста, стоящий у тетки на полке.
• Не знаю.
• А какой бог лучше?

• Не знаю.

• А можно я выберу?
• Выбирай, Омочка, - смеялась старуха, и я начинал рыться в словаре, где разных богов была целая куча.