Цитаты из книги Солнце в силках

Любовь… Какое странное, многоликое чувство. В ней и сладость, и мука. Жажда брать, обладать безраздельно, и самоотвержение. Самопожертвование.

"Там, где гордость пускает корни глубоко в душу, нет места мудрости."

Блестит кружево паутины меж золотистых стеблей сухостоя. Тонкая гравировка на шершавой стволе сосны – той, поодаль. Четкие грани листьев у осинок. Мягкий изгиб берез. Природа искусна, в ее мастерской не найти ни одной испорченной заготовки. Она мой главный учитель.

Прошло время долгой ночи, отошли трескучие морозы, во время которых над улусом стояла густая тишина, нарушаемая только скрежетом деревьев в тайге и глухим ворчанием в глубине озера. Клич могучего орла разнесся над землей, прогоняя холод. Один за другим треснули, обломились ледяные рога белого Быка, и зима пошла на убыль.

Лю­бовь — ме­ри­ло на­шей жиз­ни, она вы­яв­ля­ет наши силы и об­на­жа­ет сла­бо­сти.

Омерзение и страх подкатывали к горлу. То животное, что сидит в каждом человеке, ощетинивалось, билось панически: не трогай! уходи! беги отсюда!

– Кра-р, оберег собирают, чтобы оградить дорогого человека от зла и болезни. Чем крепче желание защитить, тем сильнее амулет. В этом действе работает более дикая и древняя мудрость, чем любое знание шамана, – мудрость сер-рдца.

Чует Неведомый в удаганке опасность для себя. Знать бы, почему. Уж не в дружбе ли дело? Это прочные узы, а если дружба между мальчиком и девочкой перерастет в нечто большее…

Табату старый шаман узнавал издалека. Дело даже не в легких шагах, а в клубке силы, в эмоциях, окутывающих его. Наставник, хочет того или нет, срастается со своим учеником. Становится ему ближе матери и отца, ближе брата и друзей.

Тураах дрогнула, утерла непрекращающиеся слезы и бросилась в чащу. От себя не сбежишь, глупышка.

"Природа искусна, в ее мастерской не найти ни одной испорченной заготовки. Она мой главный учитель."

"— Кра-р, оберег собирают, чтобы оградить дорогого человека от зла и болезни. Чем крепче желание защитить, тем сильнее амулет. Это шире любого знания шамана, это — мудрость сер-рдца."

Долгожданная вечерняя прохлада мягко пробиралась сквозь кафтан к телу, приятно окутывала, остужала разгоряченную кровь. Сквозь легкую завесу сумерек уже виднелись рыжеватые, ласково светящиеся от растопленных к ночи камельков юрты.

Обтянутая кожей лодочка продиралась сквозь мутно-бурый поток. Гребец тщетно правил на пологий участок берега. Волны окружали, нападали со всех сторон, шипели угрозы. Шаман — а это мог быть только шаман или боотур, но последние давно уже перевелись в мире — выбивался из сил, а берег все не приближался. Руки налились свинцом, гребок вяз в воде и норовил выскользнуть из стертых в кровь ладоней. «Не пущ-щ-щу-у-у, не пущ-щ-щу-у-у», — чудился насмешливый шепот в плеске воды.

Разбуженная сила клокотала в душе. Тураах хохотала безудержно, заливисто, подгоняя улепетывающую Кутаар. Смех ее сливался с хриплым карканьем Хара Суоруна, бьющим черными крылами за спиной удаганки.

Хорошему мужчине бабья указка и не нужна, глаз сам непорядок подмечает.

...ненависть к жизни  -  лишь жалкое прикрытие для животного  страха смерти.

Сердце билось пойманной птицей. Да и только ли сердце? Тураах вся теперь – угодившая в самолов птица.

Волнует людей чужая история, будоражит фантазию, пересказанная сотни раз, превращается в сказку. И только близкие знают, что история не заканчивается счастливым свадебным пиром. Она продолжается: саднит разбитым сердцем, болью отдается в израненной руке, кошмарным сном возвращается перед рассветом и воскрешается желтым проблеском в глазах любимого. И долго еще вернувшимся нужно учиться с этим жить. Быть может, до самой смерти.

Серобокая любопытна. Пусть смотрит. Если увидит необычное, принесет в клюве. Вороны – страшные сплетницы.