Перша людина

Мне книга очень понравилась, хотя этот роман не окончен. Более того, я думаю, что это по большей части наброски к роману, нежели действительно цельное, пусть и неоконченное, произведение. Но может, от этого и еще более интересно, ведь по сути, мы будто бы заглядываем писателю в душу, и не думаю, что будь на то его воля, он бы так далеко нас пустил бы (хотя и философ, но как говорят психологи, тот, кто слишком много говорит, может и не сказать того, что его действительно трогает). Не зря его родственники долгое время не хотели публиковать рукопись.

Конкретно, чем мне лично понравилась книга - срезонировали поиски человеком своих корней.

Вершина стилистики, художественности языка Камю (отдельная благодарность переводчику). В романе продумана каждая строка, каждый абзац последовательно вытекает из другого, с уместными отсылками в воспоминания, в отвлечённые размышления, монологи. Эта паутина изящна, её можно разглядывать и детально изучать долгое время, получая удовольствие от погружения в мир мальчика, который взрослеет на страницах вместе с читателем. Никогда более не встречал столь оригинального и увлекательного автобиографического романа. Возможно, доживи Альбер Камю до последних страниц, эта книга куда громогласнее вошла бы в историю литературы. К сожалению, роман не дописан, но прочесть его обязательно стоит, как минимум, чтобы понять насколько глубоко и творчески концептуально можно подойти к переосмыслению собственной жизни.

Литературная разминка. Что общего у романа Кафки "Замок" и романа Камю "Первый человек"? Вот тут то мы и посмотрим на вашу дутую эрудированность!
Итак, правильный ответ (барабанная дробь): у писателей совпадают первые 2 буквы в фамилии!

А если серьёзно, то оба этих романа - не окончены. Строить суждения, делать общие выводы о незавершенном произведении, будь то книга, скульптура или картина, согласитесь, сложно и неправильно. Что бы мы сказали о "Сотворении Адама" Микеланджело, глядя лишь на её левую половину? Так же и с книгами. "Мёртвые души", "Жизнь Клима Самгина", "Тайна Эдвина Друда", "Замок", "Первый человек"... В каждой из них события могли бы тысячу раз поменяться, и чтобы там не утверждали литературоведы и историки, имеющие сведения, заметки и документы о планах писателя, истинный замысел навеки остался в голове творца и почил вместе с ним. По-хорошему, такие книги не следует публиковать, а делается это главным образом благодаря имени и славе писателя. Черновик слесаря Ивана Ивановича Иванова, найденный женой на чердаке, отправится в урну, в то время как тридцать страниц недописанного трёхсотстраничного шедевра (и именно "шедевра", ведь гений не умеет иначе!) Пушкина или Достоевского сразу станут бестселлером.

Что бы он сказал, интересно, узнав о публикации? В моральном смысле, анализ тетрадок, заметок, черновиков Камю (представленных в настоящем издании) представляется мне неэтичным, копанием в чужом белье. Какие-то сокровенные и сугубо личные мысли и переживания выставляются на всеобщее обозрение. Примеров подобных публикаций - масса, но я всё же чувствовал себя неуютно, листая чужой "дневник".

Что ж, говоря об этом неоконченном романе, ограничусь частностями. Единственное обобщение по всему творчеству Камю, которое у меня напрашивается после прочтения "Первого человека", состоит в том, что во многих его произведениях на передний план выходит тема "отшельничества", "обособленности" отдельного человека от общества. Такие никем не понятые люди описаны Камю и в "Постороннем", и в "Падении", и в "Калигуле", и в "Первом человеке". Видимо, Альбер сам чувствовал себя "другим"

, поэтому у него много таких персонажей. Вот и в автобиографическом "Первом человеке" Жак Кормери (читай, Альбер Камю) духовно оторван от семьи, не имеет прошлого (потому что почти ничего не знает об отце), он

Маленькая, но ёмкая деталь: в лицейской футбольной команде Жак был вратарём, а все вратари - в каком-то роде изгнанники.

Что же до частностей, то очень понравилось описание бедной алжирской семьи, в которой рос Камю и его герой Жак. Палящее солнце, море, ветви кипарисов, полупустые комнаты, бабушка-диктатор, мать-тихоня (чей смиренный образ - тема отдельного религиозного разговора), глухой дядя - я как будто побывал там, вместе с ними! Когда Камю предаётся ностальгии, его перо невозможно остановить - он пишет проникновенное, трогательное предложение длиной в страницу и абзац длиной в три, которые, несмотря на объём, читаются приятнее и легче, чем короткие отрезки.

Ещё приглянулся образ учителя - в романе мсье Бернар, в "реале" Луи Жермен, которому Камю посвятил свою нобелевскую речь - образ "идеального учителя". Я сам в недавнем учитель, посему заинтересовался этим.

А в завершении, о мистике. Обладал ли Камю даром (или проклятием) предвидения неизвестно, но последнее слово в рукописи его последнего романа... Впрочем, вот цитата, полюбуйтесь сами:

Книга с самого начала погружает в безнадежность и одаривает читателя чувством тоски. “Первый человек” – роман-дополнение к прочитанным другим книгам Камю, скорее больше для любителей его творчества, едва ли подойдет для первого знакомства с автором.

Читая, ты заранее знаешь о том, что у книги нет как такового финала, что сюжет оборвется, как оборвалась жизнь Камю – резко и без предупреждения. И это обрекает на сожаление, потому что хочется дочитать то, чего нет. Очень жаль, что завершить свою книгу лично Альбер Камю так и не успел.

Ощущение от прочитанного не такие яркие, как когда я читала тот же роман “Чума”, о котором могу говорить, и говорить бесконечно... Но, герои в этом романе, о них хотелось бы позаботиться. Именно это хочется почти всегда когда читаешь Камю, о его персонажах – А. Камю любил людей, его произведения все очень человечные, именно из-за этого я настолько сильно восхищаюсь Камю.

Я тоже люблю людей и во всем ищу именно добросовестный подход. И именно в творчестве Альбера Камю я нахожу отзеркаливание своих убеждений, мыслей и чувств.

/

Как известно это последний,не законченный роман Камю, роман-автобиография. Я ожидала чего-то худшего, судя по некоторым отзывам, но чтение принесло колоссальное удовольствие. Судя по последующим наброскам роман обещал быть захватывающим, но и того, что есть мне хватило, чтобы окончательно убедиться,что Камю мой автор.

Маленький Жак рос в нищите и постянной нужде, впрочем, как и все обитатели его района. В семье всем заправляла бабушка, она же была главой семьи, деспотичной главой. Ее можно было бы осуждать, но в глубине души ее было жалко, ведь на ее плечах лежала забота о содержании всей семьи.
Мать Жака родила противоречивые чувства, вроде бы он пишет о ней с нежностью, она никогда не повышала на сына голос, всегда смотрела на него с любовью, но вместе с тем позволяла бабке тиранить ребенка. И это ее главное занятие в жизни- садиться на стул и смотреть в окно, ужасно раздражало. А ведь мальчик безумно любил свою мать, а она....она лишь с нежностью смотрела на сына.
Очень понравился учитель начальных классов, он заменил Жаку отца, котрый погиб, и благодаря ему мальчик выбился в люди и из нищеты.

Экзистенциализм я уважаю, и Камю, безусловно, гениален. Так что, мое прохладное отношение к этому произведению не повлияет на отношение к прозаику в целом.

Поняла, что мне не интересно читать незаконченные произведения по нескольким причинам:

• Сумбур мыслей и слов автора.
• Незавершённость повествования.
• Как следствие из п. 2 - незавершённость гештальта у меня.

  Примерно также было и при прочтении "Америки" Кафки, но там помягче всё прошло, без явных отторжений. А здесь... Возможно, слишком глубокое погружение в детство героя, слишком долгие его воспоминания, слишком сложная и малорадостная жизнь.

  Но всё равно это произведение, изданное через 30 с лишним лет после смерти Камю, обладает для меня определённой магией. Остаётся лишь догадываться о замысле автора и о том, чем же должен был закончиться роман. Будущий роман, рукопись которого была найдена на месте гибели его творца.

Вот я и прочитал последнюю недописанную книгу Камю. Вернее, правильнее было бы сказать — не дочитал. Ведь и роман был не дописан. И поэтому мне хотелось бы выразить своё недовольство в адрес потомков Камю, которые решили опубликовать работу. Зачем было это делать? Мало того, что роман не завершен, так и имеющийся материал сырой Писательские сноски, например «раскрыть тему войны», «описать взаимоотношения с матерью», «написать побольше о войне в Алжире» - всё это говорит о том, что имеющийся материал был черновой версией романа, которую автор бы серьёзно перерабатывал и переписывал.

Особенно меня не порадовало, когда после некоторых абзацев была надпись в скобках, которая гласила, что этот отрывок был зачеркнут. Ну вот это зачем вообще было писать? По мне, лучше бы эти абзацы либо вообще не включать, либо не писать, что сам автор зачеркивал эти абзацы. И в предисловии к роману нам поведали о том, что дочь автора и некоторые его друзья сразу после смерти автора прочитали рукопись и поняли, что опубликовывать её не стоит именно из-за того, что это лишь черновой вариант, над которым нужно ещё много работать. А через более чем 30 лет они решили опубликовать рукопись и вот в чём вопрос: за всё это время что изменилось? Роман сам себя дописал и исправил просчёты?

По моему, дочь Камю, которая подготавливала черновой вариант романа к публикации, просто хотела заработать таким образом побольше денег. Желание это нормальное, но раз уж так, отчего бы ей самой не написать что-либо, а не публиковать роман, который не был закончен и, возможно, при благоприятном стечении обстоятельств, если бы Камю выжил, он бы забросил этот роман, или не хотел, чтобы его публиковали.

И судить по этому черновому варианту о том, что хотел автор сказать этим романом, довольно сложно. Этот роман о взрослении, о сложных семейных взаимоотношениях, об отчужденности, о войне, о проблемах во французском Алжире, об ужасной бедности... Некоторые эпизоды действительно впечатляют и к главному герою проникаешься симпатией и сочувствием. Если бы Камю успел дописать этот роман, то, я уверен, это был бы если не шедевр литературы, то просто великолепная книга, которая бы попала в списки лучших книг Франции, 20-го века и т.п. Но это лишь предположения.

В общем, я против того, чтобы публиковали такие сырые и незаконченные произведения. Да, если бы незаконченные книги вообще не публиковали, то мы бы не увидели «Театральный роман» Булгакова и «Замок» и «Америку» Кафки. Но что касается книги Камю, то она слишком уж незаконченная.

«По существу, каждый из нас, и я в том числе, – это в некотором смысле первый человек, Адам своей собственной истории».
/Альбер Камю/

В этой книге, являющейся по сути автобиографией, Камю сумел в своих воспоминаниях детства выразить отношение, выводы и обоснования, свойственными этому периоду.
Ужасное(?) или естественное(?) чувство стыда даже не за нищету и безграмотность своих родных, а стыд за свой стыд за них.

Ведь у ребенка нет желания иметь другую семью и, уж тем более, другую мать. Сколько любви, нежности и теплоты идет от страниц, посвященных матери, - любви и уважения к ней с пониманием того, что он перед матерью ничто, а она для него с ее терпением и всепрощением есть воплощение высшего божества.
Ей сумевшей воспитать в нем ненасытную жажду жизни, уверенность, что для него не будет невозможного, ей, полуглухой и неграмотной женщине посвящена эта книга - той, которая никогда не сможет ее прочитать. Ей удалось то, что дано не всем – вырастить Человека.

Посвящая книгу матери, вспоминает Камю не только о ней.
На страницах книги огромная благодарность и признательность первому учителю:

• тому, чьи усилия и душевная щедрость остались в сердце преданного ученика навсегда;
• тому, кто дал испытать ему чувство радости от первой собственной победы и возможности вызваться из круга нищеты.

К сожалению, роман далеко незакончен, - на эпизодах о первых самостоятельных шагах он обрывается. Есть еще заметки, позволяющие получить представление о замысле автора в целом, о том что надежда, не изменяющая ему в самые страшные минуты, не оставит его и впредь и с той же неиссякаемой щедростью, с какой дарила его жизни смысл, подарит ему, когда придет время, примирение со старостью и со смертью.

"Первый человек "- название будоражащее воображение, что заключает в этом автор посмертно. Главным героем является Жак, у него всегда была инстинктивная сдержанность, не позволявшая полностью раскрыть себя, свои чувства. При этом человек простой и прямой. И к тому же добрый. Спустя сорок лет, он решает больше узнать о своём отце, который погиб на войне и единственное, что он видел, осколок снаряда, пробивший голову отцу, который лежал в коробке из-под печенья, под полотенцами в шкафу, вместе с его открытками с фронта, такими отрывистыми и краткими, что Жак помнил их наизусть. Мсье Бернар, его учитель в последнем классе начальной школы, употребил все свое мужское влияние, чтобы изменить участь ребенка, за которого был в ответе, и действительно изменил ее. Этот человек не знал его отца, хотя часто говорил о нем с Жаком в несколько отвлеченной, полумифологической форме, но, главное, он однажды сумел ему отца заменить. Мсье Бернар был сторонником телесных наказаний и отвешивал провинившимся "леденца на палочке". "Леденцом" называлась толстая короткая деревянная линейка красного цвета, вся в зазубринах и чернильных пятнах, которую мсье Бернар некогда конфисковал у какого-то давно забытого ученика. В целом, однако, наказание принималось без обиды, прежде всего потому, что почти всех их били дома и они воспринимали порку как естественный способ воспитания. Жак навещал его каждый год в течение пятнадцати лет, и каждый год, уходя, целовал, растроганного старика, который протягивал ему на пороге руку: это он швырнул Жака в жизнь, в одиночку приняв на себя ответственность за то, что вырвал его из родной почвы и послал познавать мир дальше. Он, бредущий во тьме лет по земле забвения, где каждый человек оказывается первым, где и ему пришлось взрослеть без отца, никто не поговорил с ним, и он должен был все узнавать сам, вставать на ноги сам, сам набирать силу, уверенность, искать свою мораль и свою правду, родиться, наконец, как мужчина, чтобы потом пережить еще одно рождение, более трудное, рождение для других, для женщин, так же, как все люди, рожденные в этой стране и поодиночке учившиеся жить без корней и без веры. Вся его детская жизнь прошла на нищем острове его квартала, подчиненная голой нужде, в невежественной, полуглухой семье, в то время как в нем самом кипела мальчишеская кровь, и он рос с ненасытной любовью к жизни, с упрямым жадным умом, в неустанном упоении земными радостями, порой нарушаемом внезапными вторжениями незнакомого мира, от которых он терялся, но ненадолго, стремясь понять, узнать, освоить этот новый для него мир, и действительно осваивал его, потому что подступал к нему открыто и прямо, не пытаясь проникнуть в него окольным путем, полный готовности и доброй воли, но не опускаясь до заискивания, и, в сущности, его никогда не покидало спокойное знание, уверенность, что он достигнет всего, чего захочет, и что для него никогда не будет ничего невозможного. Не смотря на это он очень любил маму. Когда он очутился на площадке, мама уже стояла в дверях и бросилась ему на шею. Как всегда, когда они встречались после разлуки, она поцеловала его раза два или три, прижимая к себе изо всех сил, и он чувствовал под руками ее ребра, жесткие выступы чуть подрагивающих плеч и вдыхал нежный запах ее кожи, напоминавший ему о впадинке на шее, которую он уже не осмеливался целовать, но в детстве любил нюхать и гладить, и в тех считанных случаях, когда она брала его на колени, он, притворясь спящим, утыкался носом в эту впадинку, и ее запах был для него столь редким в его детской жизни запахом нежности. Мама это то, что ему не дано было выбирать. В сущности, он, который все оспаривал, все ставил под сомнение, любил только неизбежное. Людей, данных ему судьбой, мир, такой, каким он предстал перед ним, все, от чего невозможно было уйти — болезнь, призвание, славу или бедность, свою звезду, наконец. Все остальное, все, что ему приходилось выбирать самому, он заставлял себя любить, а это не одно и то же. Конечно, ему доводилось испытывать восхищение, страсть, были даже мгновения нежности. Но каждое такое мгновение толкало его к другим мгновениям, каждый человек — к другим людям, и в итоге он не любил ничего, что выбрал сам, а только то, что незаметно пришло к нему в силу обстоятельств, что удержалось в его жизни не только по его воле, но и по воле случая, и стало в конце концов необходимостью. Благодаря все той же бедности, он научился со временем получать деньги, никогда о них не прося и не делаясь их рабом, и теперь, в свои сорок лет, царя над столькими вещами в жизни, по-прежнему был глубоко убежден, что не стоит и последнего бедняка, а уж по сравнению со своей матерью — просто ничто. Да, так он жил, играя на ветру, на море, на улице, под тяжестью лета и зимних дождей, без традиций и без отца — хотя отца он вдруг обрел на целый год, как раз тогда, когда это было нужнее всего и собирая по крохам среди людей и обстоятельств необходимое знание, чтобы выстроить для себя хоть какую-то систему поведения (которая годилась в тот момент и в тех обстоятельствах, но оказалась недостаточной потом) и создать свою собственную традицию.

Альбер Камю реабилитировал в моих глазах французскую литературу. Мне всегда казалось, что это не мое. Я даже не ожидала, что мне понравиться, но мне понравилось, даже очень. Единственное, что могло бы сделать роман еще лучше, это если бы я его читала не в электронном варианте с телефона, а с бумаги. Но все равно это одно из редких произведений, которые я не просто читала, я все это видела, мне казалось, что я где-то рядом с героем, вижу, чувствую, то же что и он. Все было живым, все было настоящим, герои, улицы, дома. Я не скажу, что это книга, от которой не возможно оторваться, которую хочется проглотить за раз. Тут нет никакой запутанной интриги, ужасных тайн или тайных заговоров. Но есть атмосфера, в которую ты погружаешься, как только начинаешь читать. Я знала, что роман не закончен, но когда я дочитала до конца, мне показалось все логично, все не закончился оборванной строчкой. Закончилось детство – закончилась книга. И лишь когда я прочитала заметки автора, я поняла насколько это маленький кусочек великого замысла. Теперь мне не дает покоя мысль, что я никогда не узнаю, что же было дальше. А там, ведь, столько еще должно было бы случиться.