Oh William!

Разве бывают люди, которым не нужна поддержка?

И я подумала: «Придётся изо всех сил делать вид, что ничего этого не произошло»

Я бы всё отдала, весь свой писательский успех, я отдала бы всё — и глазом не моргнув, я бы всё отдала — в обмен на крепкую семью, где дети знают, что горячо любимы, а родители не разошлись и тоже любят друг друга.

Зачем я это рассказываю: мы знаем, кто мы, сами о том не догадываясь.

— Ты тогда спал с ней?
— Ну так, немножко.
Говоря это, он забыл, что в ту пору был женат на мне. Секунду спустя его лицо озарило сознание.
— Ох, Люси, ну что я могу сказать?

Трудно описать каково это — расти в изоляции от мира. Поэтому мы стали друг другу домом. И всё равно нам казалось (мы оба это чувствовали), будто мы — птицы, примостившиеся на телефонных проводах Нью-Йорка.

Во мне надломился стебель тюльпана. Вот что я почувствовала. И так и не сросся.

Я и сама не знаю, что хочу сказать, на каком-то фундаментальном уровне я чувствую себя невидимкой.

Словом, я так и не оправилась от этого, от бедности, от своих истоков, вот что я имею ввиду.

«Люси, у вас тяжёлый посттравматический синдром». В каком-то смысле это мне помогло. Ну, как порой помогает называть вещи своими именами.

Скорбь — это... Ах, это такое одинокое чувство; в этом весь ужас, как мне кажется. Ты как будто незаметно для всех съезжаешь по фасаду очень высокого стеклянного здания.

Но когда я думаю «Ах, Вильям!», не  подразумеваю ли я и «Ах, Люси!»  тоже?
Не подразумеваю ли я: «Ах, все... Ах,  дорогие все, кто живёт в этом  большом мире, мы не знаем друг  друга и даже себя самих!»
Хотя чуточку, самую малость всё-таки  знаем.
Но все мы мифы, миражи, мы все  загадочные создания, вот что я  пытаюсь сказать.
Пожалуй, это единственная в мире  вещь, которую я знаю наверняка.

Но я писатель.

А это призвание. Помню, единственный человек, хоть чему-то меня научивший по части писательства, дал мне совет: «Не залезай в долги и не заводи детей».

Но завести детей мне хотелось больше, чем писать. И я их завела.

И постепенно я осознала: вот почему я влюбилась в Вильяма. Нас притягивает авторитет. Правда. Что бы мы ни говорили, нас притягивают люди, в которых чувствуется авторитет. С ними нам безопасно.

«Мамулечка! – взмолилась я к матери,  которую однажды сама себе  придумала. – Мамулечка, мне  больно!»
И мать, которую я однажды сама себе  придумала, ответила: «Ничего,  солнышко. Ничего.»

Такова жизнь: мы о многом не  догадываемся, пока не станет  поздно.

Я всегда считала, что если взять  карту мира и воткнуть туда по  булавочке за каждого человека на  земле, то для меня булавочки не  найдётся.
Я чувствую себя невидимкой, вот что  я имею в виду. На глубинном уровне.

"How are your nightmares terrors these days, William?"
"They're gone." Then he added, "My life got worse, so they stopped"

Нас притягивает авторитет. Правда. Что бы мы ни говорили, нас притягивают люди, в которых чувствуется авторитет. С ними нам безопасно

мы знаем, кто мы, сами о том не догадываясь.