Цитаты из книги Декамерон

Вследствие этого, когда один просил, а другой эти просьбы нравились, вышло так, что тот набрался храбрости более обыкновенного, она даже обычно отогнала страх и стыд, и оба соединились для взаимных наслаждений.

Итак, воспринял любовь в прекрасном образе любившего ее юноши, по имени Пасквино, которая желанием, но не решаясь пойти далее, она, правда, не каждам паском шерсти, которую мотала на версте.

«У кого с тосканцем дело, то такова их злоба, что не следует площать, а смотреть в оба».

Часто случалось, дорогие дамы, что тот, кто пытался издеваться над другими, особенно над предлогом, достойными уважения, оставался при своих шутках, иногда и к своему вреду.

Бывают люди столь неблагразумные в своем желании во что бы то ни стало показать, будто они знают и замечают, чего знать им не следует, что, обличая порой незамеченные промахи других, думают тем самым умалить свой стыд, тогда как на деле они только увеличивают его до бесконечности.

Таким-то образом вернулся Мазеттс старым отцом семейства и богачом, не имея нужды ни кормить детей, ни тратиться на них, успев благодаря своей догадливости хорошо воспользоваться своей молодостью; вернулся богачом туда, откуда вышел с топором на плече

Так как его низкое положение не лишило его понимания, что такая любовь была вне всякого благоприличия, он, как человек умный, никому в том не открылся, даже и ей не смел признаться хотя бы взглядом; и хотя он жил без всякой надежды когда-либо понравиться ей, он все-таки гордился, что направил высоко свою мысль, и как человек, всецело горевший любовным пламенем, более чем кто-либо из его товарищей, с тиранием делал все, что, по его мнению, должно было понравиться королеве.

Когда тот, что сторожил сад, сделал это в присутствии судьи, лишь только свалил куст на землю, как объявилась причина смерти двух несчастных любовников: была под этим кустом шалфея жаба удивительной величины, от ядовитого дыхания которой, полагали, и этот шалфей стал ядовитым.

Откуда достанем хлеба? Не думаешь ли ты, что я позволю тебе заложить мое платьишко и другое мое тряпье? А я только и знаю, что пряду днем и ночью, так что тело отстало от ногтей, лишь бы наработать хотя на олей, чтобы горела лампа.

И если бы составители законов все сообразили, я думаю, им следовало бы в этом случае положить женам не иное наказание, как то, какое они положили человеку, наносящему ущерб другому, защищаясь; ибо ревнивцы строят ковы против жизни молодых жен и настойчиво добиваются их смерти.

Мне думается, если только вы того же мнения, что такое дело надо сделать утром, когда легче различать черные камни от белых, и в праздничный день, когда там не будет никого, кто бы нас увидел

«Есть всякого вида, но все почти черного цвета; потому, думается мне, нам следует собирать все черные камни, какие увидим, пока не попадем на тот; потому не будем терять время, пойдем».

Вам надо знать, милые подруги, что как глупость часто низводит людей из счастливого в страшно бедственное положение, так ум извлекает мудрого из величайших опасностей и дославляет ему большое и безопасное успокоение.

Чего дожидаемся? О чем грезим? Почему мы безучастнее и равнодушнее к нашему здоровью, чем остальные горожане? Считаем ли мы себя менее ценными, либо наша жизнь прикреплена к телу более крепкой цепью, чем у других, и нам нечего заботиться о чем бы то ни было, что бы могло повредить ей?

И не только свободные люди, но и монастырские заключенники, убедив себя, что им прилично и пристало делать то же, что и другим, нарушив обет послушания и отдавшись плотским удовольствиям, сделались распущенными и безнравственными, надеясь таким образом избежать смерти.

Кажется мне, мы живем по потому, что желаем или обязаны быть сами, сколько мертвых тел отнесено на лобоволоса, но отчасти завелись моими, которые могут следовать в них, свою службу приходящему качество своей одеждой всякими отсюда, мы видим, как носят покойников или общественных законов на изгнание за их простуды, законами, ибо они знают, что их исполнители не нашли либо больных, видим, как претендующие на все, ездят и будут.

Если то допускают законы, покущиеся о благоустроении всех смертных, то не подобает ли тем более нам и всякому другому принимать, не во вред никому, доступные нам меры к сохранению нашей жизни?

Когда сила чумы стала расти, все это было заброшено совсем или по большей части, а на место прежних явились новые порядки.

Умирали, кроме того, многие, которые, быть может, и выжили бы, если б им подана была помощь. От всего этого и от недостаточности ухода за больными, и от силы заразы, число умиравших в городе днем и ночью было столь велико, что страшно было слышать о том, не только что видеть.