Иерихон

Лет в шестнадцать — в поисках первозданного хаоса — Кампари пробрался через заброшенные сады под стенами монастыря, ободрал руки и лицо, испачкал ботинки, подумал, что близок к цели, стоило зарослям поредеть, но упёрся в кованый забор. Рядом журчал ручей, впереди, за особняками и переулком, высилась кирпичная монастырская стена.
Кампари решил, что сбился с курса, но во второй раз, внимательно следя за направлением, он шёл по примятой траве, по сломанным и срезанным веткам — и вернулся на то же место.

Для учёных и мистиков барьер стал головоломкой без решения, для прочих — фактом из разряда «Небо — сверху, земля — снизу. Упадёшь с двадцатого этажа — разобьёшься».
Впрочем, барьер вызывал чуть больше любопытства, чем закон гравитации. Жители центральных районов гадали: как выглядит граница? Глухая стена, колючая проволока под током? Обрыв, за которым вечная ночь и первозданный хаос? Виден ли барьер невооруженным глазом? Если нет, можно ли случайно врезаться в него?
На окраинах понимали, что последняя гипотеза ближе к истине, посему и возникла своеобразная полоса отчуждения. Барьер не нуждался в часовых — желающих приближаться к нему и так не было.

Итак, мы заканчиваем десятый класс, а школа ещё стоит.
Не задерживаюсь на этой мысли — даже изумление приедается, и мне становится скучно. Не подпускать! Подстрелить на подступах! Принять меры, если скука закинула петлю на горло товарища!
Первый сигнал тревоги — разговоры о смысле. Спускаясь по спиралям отчаяния, мой лучший друг приходит к жирной точке: «Этот мир — не настоящий».
С миром разобрались, пора обратить оружие внутрь:
— Я такой пустой, что должен звенеть при ходьбе.
— Чем звенеть? — вопрошаю я с живым интересом, пока шестеренки в мозгу крутятся и поскрипывают, изобретая новый смысл жизни.
— Вот. Даже звенеть нечем.