Изнанка

«Слышишь? – спрашивал Андрей Фло, сидящую за кухонным столом с чашкой чая и бутербродом, – это итальянский. Мне кажется, он похож на шелковую жатку. Вот, потрогай. И слушай. Мягкий, фактурный, немного блестящий. А теперь – немецкий». Они замолкали, слушали. «Как дерюга с заклепками, правда? А польский – шуршащая плащовка. А вот английский – он разный бывает, как и русский, но чаще всего как дорогая шерсть, мягкая, пластичная, почти неощутимо бархатистая. Слышишь?»

Затянувшаяся московская осень, глиняно-осклизлая днем и задубело-хрусткая ночью, впитывалась в бетонные стены, вползала в плохо подогнанную дверь, выступала холодным потом на мутных окнах.

Ленкин отец был молчалив и улыбчив, ростом – не ниже жены и той же невнятно-русой масти, но габаритами – как молодой кабачок против круглой налитой дыни.

Счастье в виде трешки в новенькой шестнадцатиэтажке – с десятиметровой кухней и лоджией площадью как комната в общежитии – привалило ожидаемо и неожиданно, когда слишком развитый социализм, кряхтя, доживал последние безрадостные годы. Успели! Вскочили в последнюю электричку!

А как на Новый год пельмени мастрячили всем этажом? Пять мясорубок, двадцать пар обсыпанных мукой рук, три ведерные кастрюли, а потом под водочку, под вино «Арбатское», за накрытыми прямо в коридоре столами: «Ну, с новым счастьем!»

Зима, одетая в поношенные снега, уже готова была к выходу за порог и неумело прикидывалась весной; видимо, в надежде задержаться еще на месяц-другой.

Сны приходили цветные, но неразборчивые; струились шелками, обнимали бархатом, холодили льном.

Позже оказалось, что наблюдать за людьми – еще интереснее. Изучать привычки, слушать разговоры, присматриваться к выражению лиц. Очень быстро стало понятно: окружающие его заметно отличались друг от друга, были сшиты из разного материала, но оборотная сторона была у каждого. И часто она совсем не походила на лицевую.

Эти ковры цвета лежалой говядины, незадернутые шторы, похожие на тощих висельников, общая неприкаянность вещного мира Каплиной квартиры вызывали у Андрея почти восторженное недоумение.

Тень того разговора еще долго бродила по их общему дому. Но в конце концов была изгнана: бормотанием чайника, шкворчанием яичницы на сковороде, бархатным шорохом кистей и фломастеров по бумаге, голосами и смехом Ташиных друзей из института,