Пограничная зона

— И женское имя чуть не во весь борт! — репортаж словно не прерывался. — Нет, серьёзно? Думаешь, можно прибавить к невенчанной пассии слово «святая», и будет пристойно?
— Вы там что, все как один охренели со своим пуританством? — вызревающий хохот принимает форму возгласа. — «Невенчанной пассии»... У сеньориты родословная на девять гобеленов, а характер страшней родословной!
— То есть странно, что переименованный корабль вообще слушается штурвала, — иронизирует визави. — Дальновидный выбор, ничего не скажешь.
— Развлекаешься? Посмотрел бы я на тебя...
— Смотри.
Ходок за черту, бесполезный предмет, атипичный герой-любовник распахивает глаза — беспроглядные, дикие, голодные, и в лице мученика с готического портала вдруг проступают черты безмолвной, кинематографически красивой гусеницы, словно эти двое всегда были недвусмысленно, кровно похожи, а он только что заметил. Сомневаться не приходится: таков ужасающий лик настоящей любви.
Ему становится дурно. Тело, забытое между диваном и стеной, стремится к отключке. Гаснет шафрановое солнце, тьма катится с горизонта.

(с) Пограничная зона. Ошмёток 9. Шалый и алый

Он меняет тему, верней, заходит с другого фланга. Заткнуться не получается: накатило, разверзлись хляби небесные, отворились авгиевы конюшни.
Говорит, что гусеница придерживается невысокого мнения о болотце, но публика верхних ярусов вообще не удостоена мнения. Исключения есть: их можно пересчитать по пальцам. Одной руки не хватит, но двух — более чем. Трясина расползлась и взбаламутилась сама по себе, и столь же неподконтрольно впиталась в грунт. Незабвенное шаблонное угробище, как ни странно, узрело суть: «болотце уже не то». Зато безвоздушными замками гусеница дирижирует виртуозно, лепит из них что попало, ибо месиво податливо.
Зачем он опять поминает ошмётки болотца, а следом некомплиментарно проезжается по верхним ярусам? Это садизм или беспечность? Беспечный садизм.
Лучше не смотреть на гусеничные пальцы: теперь она связывает ленты в петли. Не смотреть, не читать в ломанной пластике ужас бессилия, готовый переродиться в нападение. Не думать о ливнях нейтральной полосы: это неуместно, да и просто стрёмно. Ещё бы не стрёмно: каждый узел напоминает о царевне-лягушке, которая не лягушка и не царевна.
— Блин, — гусеница бросает агрессивное рукоделие. — Я опять похожа на ночную версию савана за авторством Пенелопы.
Он не сдерживает смешок и закуривает.
Может, пора озвучить, что если его понесёт в трясину, это будет какая-нибудь альтернативная топь — не та, что исхожена вдоль и поперёк? Произнести, что его держит обещание, не данное с особой жестокостью — своего рода последнее милосердие к страшным сказкам, расцвечивающим нейтральные полосы и сумеречные пейзажи на подступах к пограничью?

(с) Пограничная зона. Узел 1. Рифы

Виновник переглядывается с типчиками на полярных табуретах. Оценивает картину со стороны. Усмехается: грозы морей... Все как один — фрондёры, заговорщики, без пяти минут повстанцы. Все как один — позёры, «взрывоопасные пустышки», незамутнённые эгоисты. Отрицательные герои. В каждом проступает нечто от привилегированного сословия, явно за дело лишённого привилегий. Пряди азартно сдуваются с глаз, кисти жаждут эфесов и пистолетов, но попутно проверяют, красиво ли драпируется шарф. «Сюда бы ещё персонажа с нейтральной полосы, со всей характерной патетикой: что ни жест — присяга», — думает он с неожиданным весельем, без кома в горле. — «И можно реставрировать династию, которой никогда не было». Детский сад, штаны на лямках. Кровища пузырями.

(с) Пограничная зона. Узел 1. Рифы

— Как тебе контрабандный дым? — осведомляется сияющая эктоплазма, словно после передачи пачки не прозвучало ни фразы.
— На болотце таким не разживёшься, — действующий преемник пирата во льду жадно затягивается и приканчивает сигарету. — В безвоздушных замках тоже. Нестеснённости в средствах мало для подлинного шика: "бюджетное" подражание роскоши выглядит жалко, но подвох в том, что деньги способны раздуть убожество до монструозных масштабов. Богатство — личное свойство, не привязанное к балансу на карте. Кажется, я цитирую Кокто. И я вновь капитан очевидность.
— Ты капитан высокомерие. Не останавливайся. Что ещё скажешь?
— Скажу, что моим убийственным ботинкам далеко до эталонных. Девятьсот спиралей по шоссе. В сторону, обратную направлению движения. Отсюда и присказка о рухнувшей планке.
— Ты понимаешь, что говоришь не о ботинках и сигаретах? — шепчет сияющая эктоплазма, словно прощупывает пульс.

Пограничная зона. Узел 9. Pleamar

Мы болтались в воде до синих сумерек и губ того же цвета. Дети оттягивали пеший бросок как могли, а я вообще потерялся во времени — во всех смыслах сего выражения, но чьё-то восклицание-констатация — "Ночь!" — мягко толкнуло нас в дорогу.

Я специально избегаю фразы "обратный путь" — обратно топали дети. Есть искушение ляпнуть для красного словца: — "Я знал, что иду вперёд". Но нет, не мне оперировать столь ясными и наивными формулами, хотя журчащее эхо, тёплые дуновения, стрекот в траве, необъяснимый рельсовый гул — всё складывалось в звонкое "¡Adelante!". Немые слоги отсутствуют, "n" произносится без прищепки на носу — теперь-то мне внятно, чьему тлетворному влиянию я обязан звуковым сопровождением к тому вечеру. Однако, несмотря на ксилофон "Adelante", я знал, что иду зигзагом, дугой, спиралью, и позволял счастливым, сонным детям меня вести.

Добавлю сейчас — потом будет не до того — что наш посёлок недаром представлялся мне пропахшим пресной водой и стоящим на реке: её русло шумело прямо за железнодорожной насыпью — рукой подать до старых дач. Интересно, как брат и сестра нынче объясняют себе наш поход. Вероятно, хихикают над родным до боли, нетленным баяном: "Хочешь завести друзей — заведи их подальше".

Я заметил, что облака стали выше, разреженней. Луна бежала по лезвиям рельсов. К медовой темноте примешивался тревожный флёр креозота, которым давным-давно пропитали шпалы. Меня окутала мерцающая меланхолия.

"Он не знает ни что делает, ни как, ни зачем, — такова была рецензия Джулиана: — Вероятно, именно поэтому в его романах столь много литературной уязвимости и столь мало подлинного дурновкусия. Любопытный момент: требовалось сказочное стечение обстоятельств, чтобы Шако стал писателем где-то кроме Анквеллена. Он в некотором смысле гений, но по природе своей не герой, не одержимый и не вечный подросток: ему не хватило бы ни упорства, ни мощи внутреннего побуждения, ни беспечности, чтобы сконцентрироваться на своих текстах и зыби, что их питает, в условиях беспокойства о завтрашнем дне, куске хлеба и крыше над головой. Его бы постоянно что-то отвлекало, а случись ему связать пару художественных слов и с разбега не заручиться массовой популярностью — читайте финансовым оправданием литературных упражнений — он бы навсегда замолчал и вернулся к политике, войне, торговле... Список сфер его деятельности легко составить на основании его же — как выражаются наивные потребители — сочинений".

— По-моему, я ответила на оба вопроса, — ухмыляется гусеница. — Видишь ли, после того, как мой не такой уж благоверный вместо себя подсунул мне не поддающийся романтизации труп, я о тебе вообще не думала. Даже удивительно, с учётом того, что чуть не накануне этой досадной подмены вы заявились сюда вдвоём, прошлись по чьим-то непредусмотрительно разбросанным конечностям в состоянии «видим цель, не видим препятствий» и до крайности не куртуазно сравняли меня с препятствием. Теперь не надо зажмуриваться, чтобы лицезреть кадр за кадром и обонять запашок ночного кошмара: я смотрю прямо в глаза — тебе, ему — и словно не существую. Провалы зрачков меня не видят и тем отменяют.

Что только ни водится на болоте, какие страшные сказки не расцвечивают порой однообразный пейзаж на подступах к пограничью. Бывает, конец охоты похож на конец пути, и меркнет зеленоватый свет, и нога уже занесена над тонким слоем растительности, не столько скрывающим яму, сколько вопящем о её глубине, и метры провала не тревожат сознание, ибо всё сделано и дёргаться незачем, но тут с немым воплем, который, как позже выяснится, нарастал неделями, месяцами, сезонами — «Хватит на это смотреть!» — подрывается с соседней кочки какая-нибудь царевна-лягушка, даром что это не лягушка и ни разу не царевна, и явочным порядком тащит тебя на нейтральную лесную полосу. Язык не поворачивается говорить о твёрдой почве: сверху дождь, снизу воды по колено, но под землю не провалишься, в худшем случае утонешь, если уснёшь между корнями. Ещё есть вариант быть повешенным на ближайшем суку — не столько за аромат пограничного сквозняка, сколько за приставшую к коже тину, наглядно свидетельствующую, что кто-то опять извалялся в болоте, впрочем — при местной-то акустике — для трибунала тина не нужна. Но так уж выходит, что верёвка с петлёй, в которой ты успел подёргаться с видом, насколько позволяли обстоятельства, надменным и независимым, перекочёвывает в твои руки: тебе решать, казнить или миловать. Такова власть слепой любви, таково преимущество обласканной и возведённой на трон жестокости.

Пограничная зона. Ошмёток 2. Нейтральные полосы, язык любимого врага и антиматерия. (с)

К повествованию он приступил, смотря не на меня, а в окно — создавалось ощущение, что обращается он к собственному отражению в тёмной воде.
— Вы рассказали мне то, что полагали основным, не размениваясь на сортировку субъективного и объективного. Отплачу вам той же монетой, не утомляя скучными деталями. С чего начать, за что зацепиться? За вопросы детей — "Откуда приехали, почему только сейчас?". За моё чрезмерно резкое возражение на постулат о том, что вы свободны? Пожалуй, предисловия переплетутся. Оттолкнёмся от хронотопа. Много лет назад этот участок достался моему отцу в качестве поощрения за некие заслуги на государственной службе. Я был примерно в вашем возрасте, когда попал сюда впервые, а второй раз наведался лишь в конце весны, то есть чуть больше месяца назад. Причина долгого отсутствия и внезапного приезда одна: мне показалось, тут неподалёку должна быть железная дорога.
— Она правда есть! — перебил я. — Станция заброшена, но пути никуда не делись. Мы по ним сегодня дошагали до речки.
— Из чего я заключаю, что вы наткнулись не на ту железную дорогу, о которой говорю я, — выдохнул он терпеливо. — То, что я собираюсь произнести, имеет неприятный запашок бульварной эзотерики. Прежде я ни с кем не обсуждал этого вслух, да и наедине с собой предпочитал фиксироваться на других материях. Итак, будучи вашим ровесником, я исследовал окрестности, искал водоём — мне тоже казалось, что большая вода где-то поблизости, а едва вырытый пожарный пруд меня не устраивал — бродил по лесу, прислушивался к гудкам поездов, определял направление... И определил — тропинка привела меня под платформу. Имейте в виду, я говорю о временах, когда здешние рельсы ещё использовались по назначению, но я не встретил ни дачников, ни станционных работников. Я не вскарабкался на перрон сразу, и, поверьте, не сожалею о своей нерешительности. Я дошагал до двухэтажного здания, поднялся по ступеням, прошёл безлюдный павильон насквозь, не удивляясь его стерильной чистоте и не по климату высоким окнам. У одного такого окна я остановился. Выглянул наружу — как раз чтобы обнаружить перемены в доселе неподвижном пейзаже. Платформа не пустовала: с той стороны окна стояла скамейка, а на скамейке, спиной ко мне, сидела женщина и что-то читала. Не книгу, не журнал, не газету, а то ли увесистую кипу писем, то ли некий бесконечный текст на разнокалиберных листах. Мне показались до боли знакомыми её затылок под сложной причёской, её осанка — непринуждённая и безукоризненная. Хуже того: я был непреложно уверен, что она замерла, почуяв моё присутствие, но усилием воли не повернула головы. А у дальнего конца платформы обозначился нос поезда, хотя я не слышал ни стука колёс, ни гула в рельсах, когда тропинка привела меня к станции, и, стоя у окна, я по-прежнему ничего не слышал. Локомотив подползал безмолвно и сюрреалистически медленно. Так неуловимо растёт трава: смотришь на стебель и не видишь движения. Мне страстно хотелось выйти на перрон, окликнуть знакомую незнакомку, прыгнуть в поезд. Я испугался интенсивности этого желания — так цепенеют, поймав себя на искушении шагнуть в пропасть, полоснуть скальпелем вдоль запястья, повысить в разы предписанную дозу снотворного... Да, мой импульс был именно такого рода.

(с) Пограничная зона. Узел 5. Древние плавни.