But maybe that was the trick of it: to survive, to dare to stay alive, to forge your own hope when all hope had run out.

When I was a little girl, I thought I had a golden spirit too, that it would light everything it touched, that it would make me beloved like a hero in a story.<...>But that’s not who I am. Whatever is inside me is sharp and gray as the thorn wood.” She rose and dusted off her kefta. “I wasn’t born to be a bride. I was made to be a weapon.”

Fear was a language universally understood.

“This is a world where villains thrive.” Where men like David died buried beneath a heap of stone in their wedding clothes while the Darkling and the Apparat somehow still drew breath.

She had not, but Mayu could learn. That was her gift. She could always learn.

Some people were built for love and some were built for war. One did not lend itself to the other.

Он менял жизни, как змея меняет кожу, становясь одновременно привлекательнее и опаснее с каждым новым воплощением себя. Но, возможно, в каждой сброшенной коже он оставлял кусочек того, кем на самом деле был.

Надежда - совсем не то же самое, что сомнения.

Разные виды топлива горят по-разному, одни быстрее, другие жарче. Простая ненависть – это один вид топлива, а ненависть, выросшая из преданности совершенно другой, она и полыхает иначе.

– Это ужасная идея, – мрачно заявил Адрик.
– У меня с избытком ужасных идей, – заверил его Николай. – Надо же их где-то воплощать.

– Министры, слишком много замечающие, рискуют однажды лишиться зрения.
– А королевы, слишком мало доверяющие, рискуют однажды лишиться трона.

Тамара схватила короля за плечо.
– Николай, пусть кергуды унесут и тебя. Ты можешь выжить.
Но король лишь рассмеялся, и смех его, яростный и самую малость сумасшедший, ничуть не напоминал Исаака.
– Ни в коем случае, Тамара. Если здесь сегодня погибнет независимость Равки, я погибну вместе с ней.

Он обернулся, и ручеек камешков потек по склону из-под его сапог.
– Поцелуй меня, Зоя, – попросил он.
– Зачем?
– Мне нужно удостовериться, что ты настоящая и мы все выживем.
Зоя приподнялась на цыпочки и прижалась теплыми губами к его рту.
– Я прямо здесь и чертовски замерзла, поэтому двигайся, пока я не столкнула тебя в пропасть.
Он счастливо вздохнул. Да, это она. Резкая и бодрящая, как крепкий алкоголь. Она была настоящей и принадлежала ему, по крайней мере пока.

– Вы оба выглядите потрясающе, – сказал Николай.
Давид взял руку жены и легким поцелуем коснулся костяшек. Щеки Жени порозовели от удовольствия. Николай знал, что жест Давида был отработан. Фабрикатору не давались спонтанные проявления любви, но они радовали его жену, а ему нравилось видеть ее счастливой.

Зоя понимала, что ее слова прозвучали холодно, даже зло. Но она не знала, как еще сдержать волну страха и беспомощности, грозившую захлестнуть ее. Она позволила ему сбежать и теперь понятия не имела, что он может натворить и кому навредить. Она допустила, чтобы это произошло.

Женя уткнула руки в бока.
– Ты сейчас сядешь и позволишь мне осмотреть себя, чтобы убедиться, что нет сотрясения. Затем выпьешь чашку чая. И только после этого, если я буду добрая, сможешь обсудить с Давидом все эти взрывающиеся штуки.
– Ты же понимаешь, что я король?
– А ты?
Николай посмотрел на Давида в поисках поддержки, но Давид лишь пожал плечами.
– Я не спорю с женой, особенно когда она права.
– О, ладно, – сдался Николай. – Но я требую печенья к чаю.

– Я прощаю тебя, – сказала Женя. – Почти. Гости должны любоваться невестой, а не роскошной Зоей Назяленской. Только позаботься о нашей девочке. Мне ненавистна сама мысль о том, что Дарклинг снова приблизится к Алине.

– Лисы прячутся под землю зимой, – произнесла хранительница по-равкиански.
– Но не потому, что боятся холода, – ответила Нина.
Она тяжело рухнула на диванчик. Колени ослабли, а на глазах, к ее величайшему стыду, выступили слезы. Она так долго не говорила на родном языке.