Цитаты из книги The Committed

он и сам слабак, потому что француз, и его итальянский кабриолет тоже, потому что, как и его родина, прекрасен и маломощен.

Если я непонятный, если все эти азиаты, о которых вы говорите, непонятные, то, может быть, мы непонятны только для тех, у кого проблемы с пониманием?

бывших коммунистов, наверное, не бывает — как и бывших католиков.

Сказать, что все мы люди, — это банальная сентиментальщина, но сказать, что все мы нелюди, — значит сказать правду. Да было ли такое время, когда мы, люди, не были ублюдками?

Он налил мне "Джека Дэниэлса" на два пальца, и я был признателен за то, что его пальцы значительно толще моих.

Истинная сила позволяет другим говорить за себя.

я кланялся, говорил на слегка ломаном французском — достаточно хорошо, чтобы меня понимали, и достаточно плохо, чтобы меня презирали, пока я, образно выражаясь, нацеловывал гостям жопы — жест для человека вроде меня столь же важный, как французский обычай целовать щеки.

политические убеждения были самой сильной моей эрогенной зоной.

Массовые политические сходки или религиозные собрания — полная фигня, люди с них расходятся, горя желанием когда помочь ближним, а когда и всех поубивать, но бывало ли такое, чтобы любители музыки отправлялись резать народ после концерта?

Ты не знаешь, что сказать, говоришь ты, вот только когда люди не знают, что сказать, они чаще всего знают, что сказать, просто не хотят этого говорить.

Маяковский, Чернышевский, Ленин... да что такое с этими русскими? Это все Сибирь? Или степи? Дешевая водка в избытке, визуально рифмующаяся с водой? Или все дело в том, что, как утверждает сэр Ричард Хедд, русские по сути своей – азиаты? Или все это в сумме и вызвало у русских тяготение к грубости, завышенным ожиданиям и толстым романам? И, хоть и опосредованно, к смертельной рулетке?

We were the unwanted, the unneeded, and the unseen, invisible to all but ourselves.

...смысл книги меняется, когда мы перечитываем ее в более позднем возрасте, жизнь помогает книге дозреть.

В нашем индокитайском случае учитель нахваливал liberté, égalité, fraternité,  пока народ учителя превращал в рабов народ его ученика.

Если нужно стать жалким для того, чтобы в тебе разглядели человека, к черту тогда эту человечность!

...метрдотель и дискжокей Лё Ков Бой, который, от макушки до манер, был типичным представителем вьетнамских романтиков: отчасти поэт, отчасти плейбой, отчасти – гангстер.

Государство стремится монополизировать насилие, монополия насилия объявляется законом, и закон уже узаконивает сам себя. Полиция существует не для того, чтобы защищать нас, простых граждан, а для того, чтобы защищать государство и власть закона.