El primer amor

Такая жизнь не стоит того, чтобы не рискнуть ею за миг удовольствия.

"Сын мой, – писал он мне, – бойся женской любви, бойся этого счастья, этой отравы…"

«Сам бери, что можешь, а в руки не давайся; самому себе принадлежать – в этом вся штука жизни»

"У меня не было первой любви, – сказал он, наконец, – я прямо начал со второй."

Нет; я таких любить не могу, на которых мне приходится глядеть сверху вниз. Мне надобно такого, который сам бы меня сломил… Да я на такого не наткнусь, бог милостив! Не попадусь никому в лапы, ни-ни!

Вот чем поэзия хороша: она говорит нам то, чего нет и что не только лучше того, что есть, но даже больше похоже на правду...

«Воля, собственная воля, и власть она даст, которая лучше свободы. Умей хотеть — и будешь свободным, и командовать будешь».

Я - кокетка, я могу быть жестокой, я артистичная натура. Хотите я уколю вам руку этой булавкой?

Иль, может быть, соперник тайный
Тебя нежданно покорил? —

«Que suis-je pour elle?» - подумал я (бог знает почему) по-французски.

Я еще раз поклонился, повернулся и вышел из комнаты с тем чувством неловкости в спине, которое ощущает очень молодой человек, когда он знает, что ему глядят в след.

Княгиня торопливо достала табакерку и шумно понюхала, что я даже вздрогнул.
- Так и скажите,  - повторила она, слезливо моргая и кряхтя.

- Вы любите роскошь? - перебил её Лушин

(...), пока ее не покинули последние силы, – старушка все крестилась и все шептала: «Господи, отпусти мне грехи мои», – и только с последней искрой сознания исчезло в ее глазах выражение страха и ужаса кончины.

И помню я, что тут, у одра этой бедной старушки, мне стало страшно за Зинаиду, и захотелось мне помолиться за нее, за отца – и за себя.

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,
И равнодушно ей внимал я… –(Пушкин).

Матушка обратила внимание на мой фатальный вид и сказала мне за ужином: «Чего ты дуешься, как мышь на крупу?»

Он хотел только подразнить меня; но каждое его слово протекло ядом по всем моим жилам.

Отец мой прежде всего и больше всего хотел жить – и жил…

Я никогда не ложился спать, не простившись с матушкой и не испросивши ее благословения.

– ... я люблю все красивое.

– Больше прекрасного? – спросил он.

– Это что-то хитро, не понимаю. Не мешайте мне.

Я воспользовался тем, что она не поднимала глаз, и принялся ее рассматривать, сперва украдкой, потом все смелее и смелее. Лицо ее показалось мне еще прелестнее, чем накануне: так все в нем было тонко, умно и мило. Она сидела спиной к окну, завешенному белой сторой; солнечный луч, пробиваясь сквозь эту стору, обливал мягким светом ее пушистые золотистые волосы, ее невинную шею, покатые плечи и нежную, спокойную грудь. Я глядел на нее — и как дорога и близка становилась она мне!

Сладко быть единственным источником, самовластной и безответной причиной величайших радостей и глубочайшего горя для другого...