Kunde von Nirgendwo

The town invaded the country; but the invaders, like the warlike invaders of early days, yielded to the influence of their surroundings, and became country people; and in their turn, as they became more numerous than the townsmen, influenced them also; so that the difference between town and country grew less and less; and it was indeed this world of the country vivified by the thought and briskness of town-bred folk which has produced that happy and leisurely but eager life of which you have had a first taste.

She looked up at them, and said: “How is it that though we are so interested with our life for the most part, yet when people take to writing poems or painting pictures they seldom deal with our modern life, or if they do, take good care to make their poems or pictures unlike that life? Are we not good enough to paint ourselves? How is it that we find the dreadful times of the past so interesting to us—in pictures and poetry?”

Old Hammond smiled. “It always was so, and I suppose always will be,” said he, “however it may be explained. It is true that in the nineteenth century, when there was so little art and so much talk about it, there was a theory that art and imaginative literature ought to deal with contemporary life; but they never did so; for, if there was any pretence of it, the author always took care (as Clara hinted just now) to disguise, or exaggerate, or idealise, and in some way or another make it strange; so that, for all the verisimilitude there was, he might just as well have dealt with the times of the Pharaohs.”

- Книги, книги! Все только книги, дедушка! Когда же наконец ты поймешь,
что для нас главное - это мир, в котором мы живем, мир, часть которого мы
составляем и который мы всегда будем любить всей душой. Посмотри, -
сказала она, распахнув окно в безмолвный ночной сад, где темные тени
чередовались с полосами лунного света и пробегал трепетный летний ветерок.

• Посмотри: вот наши книги теперь! И вот еще, - добавила она, подойдя к

• А что касается твоих книг, дедушка, то они годились для тех времен,

• Ну вот, - сказал старик, снова принимая сухой и угрюмый тон, - это ли не

Я должен сказать, как вы, вероятно, заметили и сами, что мои друзья не
часто ссылались на книги, - они не были очень начитанны, несмотря на
утонченность их манер и большой досуг, которым они, по-видимому,
располагали.
Действительно, когда Дик цитировал какую-нибудь книгу, он делал это с
видом человека, совершившего подвиг. Он словно говорил: "Вы видите, я
действительно это читал!"
Как быстро прошел вечер! Впервые в жизни мои глаза наслаждались красотой
без чувства несоответствия между ней и действительностью, без страха
разрушения этой красоты. А ведь такое чувство всегда наполняло меня
раньше, когда я любовался прекрасными произведениями прошлых времен среди
окружающей чудесной природы.

«Несмотря на то, что эти друзья были столь искренни ко мне, я все время чувствовал себя так, словно у меня среди них не было дела, словно приближалась та минута, когда они, отвергнув меня скажут: «Нет, так не годится. Ты не можешь жить с нами. Возвращайся назад. Теперь ты видел нашу жизнь и узнал , насколько это позволил твой поверхностный взгляд, что вопреки всем непогрешимым принципам твоего времени все же придет тот день, когда весь мир сможет отдохнуть, но не раньше, чем господство сменится товариществом. Итак, возвращайся назад, и в течение всей своей жизни ты будешь видеть, что повсюду вокруг тебя люди заняты тем, что строят жизнь для других, в то время как сами они ничего не делают для своей собственной действительной жизни, — ты увидишь людей, ненавидящих жизнь, хотя и боящихся смерти. Ступай назад и будь счастлив, что видел, как мы живем, что к твоей борьбе прибавилась надежда. Продолжай, живи, пока можешь, стремись мало-помалу построить новую жизнь товарищества, отдыха и счастья, какой бы для этого не потребовался труд и какие бы страдания это тебе не причинило».

Да, конечно! И если бы другие могли увидеть то, что видел я, тогда все это можно было бы назвать скорее видением, чем мечтой.»

Хотя мои новые друзья и были для меня вполне живыми, тем не менее я все
время чувствовал, что я им чужд и что наступит час, когда они отвергнут
меня и скажут, как, казалось, говорил мне последний грустный взгляд Эллен:
"Нет, так нельзя, ты не можешь быть с нами. Ты настолько принадлежишь
несчастному прошлому, что даже наше счастье было бы тебе в тягость.
Возвращайся теперь к своим. Ты видел нас, и ты постиг, что, вопреки
непогрешимым догматам твоих дней, человечество ждет эпоха спокойствия. Она
наступит, когда господство превратится в содружество, но не раньше.
Возвращайся же и, пока ты будешь жить, ты будешь видеть вокруг себя людей,
заставляющих других жить чуждой им жизнью, так как никто из них не дорожит
по-настоящему своей собственной. Они ненавидят жизнь, хотя и боятся
смерти. Ступай обратно и будь счастлив тем, что, увидев нас, ты можешь
внести немного надежды в свою борьбу. Живи, пока хватает сил, преодолевая
неизбежные беды и трудности и строя мало-помалу новую жизнь дружбы, мира и
счастья.
Да, это так, и если другим удастся увидеть грядущее, каким видел его я,
мой сон можно будет назвать предвидением.

- Да, - подтвердил старик, - мир испытал второе рождение. Как могло это
произойти без трагедии? Рассудите сами. Дух нового времени - нашего
времени - должен стать источником наслаждения в жизни. Страстная и гордая
любовь к самой плоти земли, подобная чувству любовника к прекрасному телу
любимой женщины, - вот, повторяю, что должно было стать теперь духом
времени. Все другие виды мироощущения были исчерпаны. Бесконечное
стремление к критике, безудержное любопытство, направлявшие дела и мысли
человека, как это было во времена древних греков, для которых познание
было не средством, а целью, - ушли безвозвратно. Ни малейшего желания
возвысить человека не было и в так называемой науке девятнадцатого
столетия, которая, как вы должны знать, была вообще лишь придатком к
капиталистическому строю, а нередко даже придатком к полиции этого строя.
Несмотря на кажущуюся значительность, наука эта была ограниченна и робка,
так как не верила в самое себя. Она была порождением и единственной
отрадой этого унылого времени, делавшего жизнь такой горькой даже для
богатых. И это безнадежное уныние, как вы могли видеть своими собственными
глазами, развеял великий переворот. Ближе к нашим взглядам был дух средних
веков: рай в небесах и загробная жизнь казались настолько реальными, что
стали для людей как бы частью их повседневной жизни на земле, которую они
любили и украшали, несмотря на аскетическую доктрину их религии,
предписывавшую им презирать все земное.
Но и это мировоззрение с его несокрушимой верой в рай и ад, как в две
страны, в одной из которых предстоит жить, также исчезло. Теперь мы словом
и делом утверждаем веру в вечную жизнь человечества и каждый день этой
жизни прибавляем к малому запасу дней, подаренных нам нашим индивидуальным
опытом. Следовательно, мы счастливы! Вы удивлены? В прошлое время людям
твердили, что надо любить ближнего, исповедовать религию человечества и
так далее. Но, видите ли, человека утонченного и возвышенного ума,
способного оценить эти идеи, отталкивали от себя индивидуумы, составлявшие
ту самую массу, которой его призывали поклоняться. И он мог избавиться от
отвращения к ней, только создав условную абстракцию "человечества",
имевшую мало исторического и реального отношения к роду человеческому. В
его глазах он делился на ослепленных тиранов, с одной стороны, и
безвольных, униженных рабов - с другой. А теперь - разве трудно принять
религию преклонения перед человечеством, когда мужчины и женщины, которые
составляют его, свободны, счастливы, деятельны и, в большинстве случаев,
отличаются физической красотой? Они окружены красивыми предметами,
произведениями своего труда, и природой, улучшенной, а не испорченной
соприкосновением с человеком. Вот что сделал для нас этот век!

• Все это мне кажется похожим на истину и подтверждается картинами вашей

• Я мог бы рассказать вам столько, что у вас не хватило бы времени меня

Как я уже говорил, сторонники реакции не доверяли рядовым солдатам.
Офицеры же были готовы на все, так как в своем большинстве принадлежали к
категории самых тупых людей в стране. Какие бы меры ни предпринимало
правительство, значительная часть людей из высших и средних классов
жаждала поднять контрреволюцию, ибо коммунизм, который маячил теперь
впереди, казался им совершенно неприемлемым. Банды молодых людей, подобные
тем "мародерам", о которых я вам уже говорил, вооружившись и
организовавшись, начали при всяком удобном случае устраивать уличные
стычки, нападая на граждан. Правительство не помогало им, но и не усмиряло
их, надеясь, что это может принести ему какую-нибудь выгоду. Эти "друзья
порядка", как их называли, достигнув вначале кое-какого успеха, осмелели.
К ним присоединились многие офицеры из армии, с их помощью они завладели
различного рода военным снаряжением.
Их тактика в значительной мере заключалась в том, что они устанавливали
охрану на больших заводах и даже оккупировали их. Например, одно время они
занимали весь город Манчестер, о котором я вам уже говорил. Теперь по всей
стране шла с переменным успехом своего рода партизанская война, и
правительство, которое на первых порах старалось не замечать этой
борьбы или усматривало в ней мелкую смуту, окончательно объявило себя на
стороне "друзей порядка" и присоединило к их отрядам все те регулярные
части, которые ему удалось собрать. Оно сделало отчаянное усилие, чтобы
одержать верх над "мятежниками", как снова их стали называть и как они
сами себя называли.
Но было слишком поздно. Все идеи мира на основе компромисса отвергались
обеими сторонами. Люди ясно видели, что концом будет либо полное рабство
для всех, кроме привилегированных классов, либо строй жизни, основанный на
равенстве и коммунизме. Медлительность, безнадежность и, я бы сказал,
малодушие последнего столетия уступили место ожесточенному, неукротимому
героизму революционного периода. Я не утверждаю, что люди этого периода
предвидели ту жизнь, которую мы теперь ведем, но массами двигало общее
стремление к основам этой жизни, и многие ясно видели за отчаянной борьбою
тот мир и покой, которым она должна была завершиться. Те люди, что стояли
за свободу, не были, я думаю, несчастны, хотя их обуревали надежды и
опасения, а иногда терзали сомнения и противоречия, порожденные чувством
долга.

Ну, знаете ли! - воскликнул он. - Машины, экономящие труд? Да, они были
созданы, чтобы "экономить труд" рабочих (или точнее - сохранять их жизнь)
применительно к одному продукту производства, но лишь с целью использовать
труд тех же рабочих, вернее - растратить его, на производство другого -
обычно совершенно бесполезного - продукта. Все старания удешевить труд
приводили к увеличению бремени труда. Аппетит мирового рынка рос по мере
еды. Страны, находившиеся в кругу цивилизации (иначе говоря -
организованной нищеты), были наводнены товарами, которых не мог поглотить
рынок. Тогда, щедро пуская в дело насилие и обман, начали "открывать" для
рынка страны, находившиеся вне сферы его действия. Этот процесс
"открывания" кажется странным тем, кто читал заявления людей того времени,
не зная их практической деятельности. Этот процесс показывает нам с худшей
стороны великий порок девятнадцатого века: лицемерие и ханжество, к
которым прибегали, чтобы сложить с себя ответственность за чудовищную
жестокость. Когда цивилизованный мировой рынок облюбовал страну, еще не
попавшую ему в когти, всегда находился какой-нибудь вымышленный предлог:
либо уничтожение рабства, менее жестокого, чем рабство капиталистическое,
либо распространение религии, в которую ее проповедники уже сами больше не
верили, либо "спасение" какого-нибудь отчаянного авантюриста или маньяка,
чьи злодейства навлекли на него гнев туземцев "варварской" страны. Как
говорится, всякая палка хороша, чтобы побить собаку. И вот находился
какой-нибудь дерзкий, беспринципный, невежественный искатель приключений
(найти такого - задача нетрудная в эпоху всеобщей конкуренции), которого
подкупали для "создания рынка". Этот субъект ломал традиционный
общественный строй в обреченной стране и орудовал так, что людям свет
становился не мил. Он навязывал туземцам товары, в которых те не
нуждались, отбирал "в обмен", как называлась эта форма разбоя, их
естественные богатства и таким образом создавал "новые потребности". Для
удовлетворения их и для получения права на жизнь при новых хозяевах
беспомощные туземцы вынуждены были продавать себя в рабство беспросветного
труда, чтобы иметь на что купить жалкие продукты "цивилизации". Ах, -
сказал старик, указывая в сторону музея, - я прочел много книг и статей,
рассказывающих действительно страшные вещи о том, как цивилизованный мир
(мир организованной нищеты) поступал с нецивилизованным.

Например, о том,
как британское правительство намеренно отправляло неугодному ему племени
краснокожих, в качестве великолепного подарка, одеяла, зараженные оспой,
или как отравлял жизнь африканцам человек по имени Стэнли, который...