Мала Глуша

В духовой музыке, даже самой бравурной, заключена какая-то тоска.

Здоровый образ жизни, сказал Вася, надо соблюдать с умом. И снова закурил свой «Беломор».

Чужое горе липнет как зараза.

Пресловутая деревенская вежливость - миф, думал он, к чужакам местные были стихийно равнодушны, так могла быть равнодушной вода или растительность.

– Дырку в заборе заварили, – доложил Вася, – а только эти все равно поблизости бродят. Собачники. И эти, которые бегом от инфаркта. Я тут две ночи уже хожу, распугиваю. Не помогает.

но у нее начинался тот же старческий страх, что был у мамы – остаться без еды. Еду надо запасать впрок, а если не получается, то хотя бы много есть.

....все почему-то симпатизируют Остапу Бендеру, какой он умный и как все здорово у него получается… почему никому никогда не жалко, например, васюковских шахматистов? Вроде как так им и надо, лохам! Но, в сущности, у них была мечта, а он, значит, воспользовался этой мечтой, и никогда уже больше они ни о чем мечтать не будут… Никогда мне этот Бендер не нравился.

на Розку напала тоска бездействия, хуже нет, когда нечем заняться. Чтобы хорошенько помучить человека, надо его посадить в такую вот контору и запретить что-либо делать, подумала Розка.

– Куда мы идем, Вася? – тоскливо спросила Розка.
– На этот вопрос, Розалия, – рассеянно ответил Вася, – философы отвечают по-разному. Но сторонники диалектического материализма полагают, что к победе коммунизма однозначно.

Васины объяснения, всегда очень подробные и совершенно не по делу, постоянно заводили ее в тупик.

– Странно, что вы вообще пошли сюда, – сказала она, поджав губы. – Сколько уже лет? Семь? Восемь? Вы тоже должны были привыкнуть.
– Это другое дело, – возразил он. – Я не поменял жизнь. Не заместил ее другой. Я потерял то, что ее наполняло.

люди...вообще мало что замечают вокруг себя, только то, что непосредственно касается их самих. За некоторым, впрочем, исключением.

Я не поменял жизнь.Не заменил ее другой.Я потерял то,что ее наполняло.

Долгими первобытными ночами собака была человеку единственным другом, и во мраке, наполненном страшными чужими звуками и запахами, оба они сидели у костра, вглядываясь в ночь. Впрочем, это не мешает людям с собаками обращаться по-свински. Что для друзей, в общем, обычное дело.

Неужели будущее сначала мигнет впереди, яркое и красивое, а когда догонишь, запыхавшись и обмирая заранее от восторга, возьмет да и обернется гнусной серой харей…

Это вы, Лена Сергеевна, с настоящими специалистами просто не работали еще. Вы бы поглядели, какой шикарный шаман Игарский порт обслуживал! Он без мухомора не приходил.

– Вы вот под чужие машины бросаетесь, – укорил водитель, – а слышали, что в городе делается?
– Нет, – сказала Петрищенко, глубоко вздохнув. – А что?
– Какая то тварь по улицам ходит. То ли из секретной лаборатории сбежала, то ли оттуда, – он оторвал руку от руля и поднял палец кверху.
– Откуда?
– Ну, из космоса. Вот не надо было попов отменять.
– Космос и попы как то не стыкуются, – сказала Петрищенко.
– Не скажите. Когда они были, к нам никто из космоса и не лез.

– Пойдем, пойдем, – Герега короткими пальцами теребил его за рукав.
– Куда? – Лев Семенович попробовал замедлить шаг.
– Работать, разумеется. – Брови над темными очками поползли вверх. – Ты же план диссертации захватил?
– Захватил, – Лев Семенович потрогал зачем то пузатый портфель, где лежала бутылка армянского коньяка.

Её охватил сладкий ужас вседозволенности.

Ей сделалось страшно, словно ни с того ни с сего заговорила кошка.