Metastazy rozkoszy

Однако разве «диалектический материализм» - не превосходный пример философского Идиотизма, квинтэссенции наивного «Взгляда на мир», универсальная онтология, соединяющая исторический материализм как metaphysica specialis, частная онтология общества? Наш выбор определялся самим этим фактом: «диалектический материализм» не следует топ- ковать как «кость» Гегелева бесконечного су›кдения «Дух есть кость», т.е. его истину порождает сама бессмыслица, возникающая из этого понятия. «Диалектический материализм» означает свою же невозможность; он более не универсальная онтология: его «предмет» - как раз тот самый зазор, который навсегда, по своему устройству, делает невозможным помещение символической вселенной в пределы более широкого горизонта действительности как ее особую область - наш доступ к «действительности как таковой» всегда-уже опосредован символической вселенной. К чему тогда вообще обращаться к этому понятию? Оно применено как исключительно негативное определение, означающее пропасть любого трансцендентального горизонта: хотя нам не дано ничего за пределами символического горизонта, сам этот горизонт конечен и случаен. Короче говоря, «диалектический материализм» есть негативное напоминание о том, что горизонт историко-символической практики - «не-всё», о том, что он внутренне «децентрирован», основан на пропасти радикального разлома: т.е. что Реальное как его Причина навеки отсутствует.

Тем самым в анализе фильмов самое главное - показать однородную,связную, диегетическую действительность как продукт «вторичного развития», т. е. различить роль (символической) действительности и роль фантастических галлюцинаций. Достаточно вспомнить «Один дома» (1990): весь фильм держится на том, что семья мальчика, его межличностная среда, его «большой Другой», и два грабителя, угрожающих ему, пока семья в отъезде, никогда не встречаются. Грабители появляются, когда мальчик обнаруживает, что остался один, и когда семья к концу кинокартины возвращается домой, все следы посещения грабителей едва ли не по волшебству исчезают, хотя из-за столкновения грабителей с мальчиком дом полностью вверх дном. То, что существование грабителей никак не известно большому Другому несомненно указывает; что мы имеем дело с фантазиями мальчика: когда грабители явлены нам, мы меняем пространство действия - покидаем общественную действительность и оказываемся в мире воображения, где нет ни смерти, ни вины, во вселенной немого комического кино и мультиков, где тебе на голову падает гора железа, но ничего хуже шишки на лбу не случается, где рядом с тобой взрывается галлон бензина, а ущерба - подгоревшая шевелюра... Вероятно, так следует мыслить знаменитый вопль Маколея Калкина: это не выражение страха, что в дом вломились грабители, а, скорее, ужас от возможности оказаться (вновь) в собственном вселенной воображения.

Знак определяется закреплёнными отношениями между означающим и обозначаемым - его значением - тогда как означающее, из-за неостановимого соскальзывания, соотнесения с другими означающими в цепочке, привносит эффект смысла. Знак есть тело, связанное с другими телами, означающее - чистый поток, "событие"; знак относится к субстанциональной полноте вещей, означающее соотносится с субъектом qua с пустотой негативности, которая есть среда самоотносимости цепи означающих ("означающее представляет субъект для других означающих").