На улице даже не стемнело, но с меня на сегодня достаточно. Я лежу, стараясь успокоиться, пока день не решает, что с него тоже достаточно.

Такова жизнь✨

Каково это — потерять то, чего у тебя никогда не было?
Ни осьминога, ни кресла, ни мягкой разноцветной гостиной. Я — никто, и меня относит течением в никуда.

Мои глубокие вдохи украл осьминог и утащил в морскую пучину. К тому же я мертва, мне незачем больше дышать.

Я захожу в гостиную — и все замолкают. По опыту знаю: это не сулит ничего хорошего.

— Я люблю тебя, Лейла. И я могу сказать это словами. Я умею.

Она вздыхает:
— Вы вдвоем против целого мира.
Пока что мир побеждает.

Получается, от меня зависело все только тогда, когда я была сама по себе. Но я не могла пойти в школу, иначе немедленно оказалась бы между небом и землей, где ни в чем нельзя быть уверенной. Я все равно стала бы объектом исследования. Как стала им сейчас.

Если меня стошнит на эти туфли, они будут испорчены навсегда? Ты их отмоешь? Чем ее волонтерство поможет мне и всем остальным, кого Джейн поливала грязью? В чем смысл? Если реально стошнит на туфли, будет больше похоже на справедливость.

— Я… я только хотела извиниться. За тот вечер. И еще много за что. Я как бы все время была при Джейн, но, если честно, мне это не нравится. Понимаешь?

Она весело улыбается и снова смотрит на Берта. Они как будто читают мысли друг друга, а я такая простушка, что мне не понять.

Просто запомни: ничье мнение о тебе не стоит дороже твоего собственного.

Я могла бы быть кем угодно. Могла бы быть ребенком, живущим в этом доме. Могла бы быть нормальной. Извлеките какой-нибудь организм из биома и посмотрите, сможет ли он разрастись в другом месте. Может H. sapiens развиваться в неволе? Вряд ли. Спросите тех, кто сидит в тюрьме. Но мы приспосабливаемся. Я приспосабливаюсь.

Я смеюсь, потому что это просто невероятно. Смеюсь громче и вспоминаю, как Марта предложила называть ее мамой. Горло сжимается. Действительно, от смеха к плачу слетаешь как с горки.

Минуту она разглядывает меня, и я вижу, как она прячет жалость под чем-то еще. Что-то похожее читалось на лице Бетти, когда она покупала мне одежду.

Мне хочется ей ответить, что я поступлю, как посчитаю нужным. Что ничего не обещаю и буду бессовестной беглянкой. Но я так устала от всего и всех. Хочется чего-то другого. Я не знаю чего, но пока мои методы не работают и не дают желаемого. Надо попробовать по-другому, чтобы получить другой результат. И я киваю.

По дороге я ем тост, припрятанный в кармане, и размышляю, удастся ли вечером снова попасть в подсобку. Мне никогда не приходилось бывать в хороших отелях, но я уверена, что там все именно так. Идеально. Темно. Тепло. Безопасно.

Я думала, что так смогу стать ученым. Мне следовало знать: то, что выползает из чашки Петри, никогда не сможет выступать от своего имени.

— Лейла. Я знала, что ты в беде, но не понимала, насколько все плохо. Прости меня. Я должна была найти способ помочь тебе раньше.

Не надо меня жалеть, я ненавижу то, что вытворяет со мной жизнь, и то, что я не могу ничего с этим поделать. Я не объект эксперимента. Я не мартышка, не шимпанзе. Я, черт подери, доктор Джейн Гудолл. И у меня есть единственный способ это доказать.