Małe, duże

– Это не может длиться вечно. Не может.
– Может, – сказал Дедушка Форель. – И будет.
– Нет. Нет, временами думаешь: этому не будет конца. Но конец приходит. Думаешь – Любовь. Такая цельная, такая вечная. Большая и… отдельная от тебя. У нее собственный вес. Понимаете, о чем я?
– Да.
– Но это неправда. Такая же фантазия. Не пойду я у нее на поводу. Она рассосется постепенно, сама по себе. А когда совсем исчезнет, ты и не вспомнишь, какой она была. – Это он узнал в маленьком парке. Что возможно и даже разумно выбросить разбитое сердце, точно разбитую чашку; какой в ней прок? – Любовь – это твое личное. То есть моя любовь не имеет никакого отношения к ней – такой, какая она на самом деле. Любовь – это то, что чувствую я. И она вроде как нас соединяет. Но это неправда. Это миф, моя выдумка; миф о нас двоих. Любовь – это миф.
– Любовь – это миф, – повторил Дедушка Форель. – Как лето.
– Что?
– Когда на дворе зима, тогда лето – миф. Молва, слухи. Которым нельзя верить. Дошло? Любовь это миф. Лето – тоже.
Оберон поднял глаза и посмотрел на кривые деревья вокруг звонкого пруда. Из тысяч почек проклюнулись листья. Оберон понял, что ему было сказано: Искусство Памяти ничем не помогло ему в маленьком парке, совсем ничем; на нем висел тот же груз: вечный. Не может быть. Неужели он действительно обречен любить ее всегда, вечно жить в ее доме, откуда нельзя выбраться?
– А когда на дворе лето, – проговорил Оберон, – тогда мифом становится зима.

... Смоки как-то мне рассказывал об одном месте в Индии или Китае, где в старину существовал обычай: когда кого-то приговаривали к смерти, ему давали лекарство вроде снотворного, но на самом деле это был яд, только медленного действия. Вначале человек погружается в сон, глубокий-преглубокий, и видит очень яркие сны. Он спит долго-долго, забывает даже, что спит. Спит день за днем. Ему снится, будто он путешествует или что-нибудь вроде того. А потом, через некоторое время (яд такой мягкий и сон такой крепкий, что приговоренный сам не замечает когда), он умирает. Но не знает об этом. Может, сон меняется, но приговоренный не знает даже, что это сон. Он просто идет вперед. Думает, это другая страна.
— Просто мороз по коже, — отозвалась Софи.
— Судя по словам Смоки, ему эта история не кажется страшной.

Предположим, ты рыба

Поток, который впадал в озеро, довольно долго бежал по каменистому руслу, как по ступенькам лестницы, вытекая из обширного бассейна, образованного высоким водопадом в глубине леса.
Копья лунного света пронзали шелковистую поверхность озера и разбивались на сотни искорок, тонувших в его глубине. Звезды отражались в нем, приподнимались и падали вместе с беспрестанно набегавшими кругами и пенистыми брызгами. Именно так представлялось бы все это тому, кто стоял бы на берегу озера. Огромной белой форели, дремавшей в воде, все представлялось иначе. Дремавшей? Да, рыбы спят, хотя и не плачут; сильнейшее испытываемое ими чувство – паника; самое печальное – горькое сожаление. Они спят с широко открытыми глазами, и их сны отражаются на зеленовато черной толще воды. Дедушке Форели казалось, что бегущая вода и знакомый антураж то распахиваются перед ним, то закрываются ставнями по мере того, как сон приходил и уходил от него; когда ставни закрывались, он видел картину подводного мира. В рыбьих снах обычно содержится та же самая вода, которая их окружает, когда они бодрствуют, но у Дедушки Форели все было по другому. Снилось ему нечто совершенно непохожее на ручьи с форелями, однако водяная обитель с таким неизменным постоянством напоминала о себе его лишенным век глазам, что само его существование на свете сделалось предположительным. Одно сонное предположение вытеснялось другим с каждым шевелением его жабр.
Предположим, ты рыба. Лучшего места для жизни не сыщешь. Льющиеся потоки непрерывно обновляют воду, так что дышать в ней – одно удовольствие. Кто дышит не водой, а, предположим, воздухом, тому так же свободно дышится на высокогорных альпийских лугах, где ветер постоянно омывает легкие свежестью. Замечательно, что о нем так позаботились, если, предположим, они действительно думают о чьем либо счастье и комфорте. Здесь нет хищников и почти нет конкурентов, потому что (хотя откуда, предположительно, рыбам об этом знать?) выше находится усеянное камнями мелководье и никто из достигших такой же величины, что и Дедушка Форель, не может появиться в этом озере и оспорить его право на насекомых, которые падают с нависавших над водой густо переплетенных ветвей. В самом деле, все основательно продумано, если только предположить, что кто то об этом вообще думал.